«Церковность» Значение религии в деле воспитания Автор: Студент Казанской духовной академии Александр Беляев

Введение. Воспитание и его задачи.
Выработка мировоззрения, соответствующего природе человеческой личности

Жизнь чело­ве­че­ства, как ее пред­став­ля­ет исто­рия и лите­ра­ту­ра и как мы ее пости­га­ем, все­гда осно­вы­ва­лась и осно­вы­ва­ет­ся на извест­ных прин­ци­пах, и чем воз­вы­шен­ней и чище эти прин­ци­пы, тем жизнь явля­ет­ся совер­шен­ней. Если слу­ча­ет­ся, что обще­ствен­ная жизнь рас­па­да­ет­ся, мель­ча­ет, опош­ля­ет­ся, то это ука­зы­ва­ет на то обсто­я­тель­ство, что или прин­ци­пы, на кото­рых ранее утвер­жда­лась жизнь, уста­ре­ли или же что чело­ве­че­ство холод­но отно­сит­ся к этим прин­ци­пам, укло­ни­лось от них, не про­ник­лось ими настоль­ко, что­бы они дей­стви­тель­но были прин­ци­па­ми его деятельности.

Вви­ду это­го мож­но отме­тить на про­тя­же­нии всей исто­рии чело­ве­че­ства уси­лие, с одной сто­ро­ны, выра­бо­тать раз­но­го рода тео­рии, спо­соб­ные как усо­вер­шен­ство­вать лич­ную жизнь каж­до­го чело­ве­че­ско­го инди­ви­ду­у­ма, так и уре­гу­ли­ро­вать обще­ствен­ные отно­ше­ния людей, с дру­гой сто­ро­ны — выра­бо­тать раз­но­об­раз­ные сред­ства, направ­лен­ные к тому, что­бы чело­век не толь­ко тео­ре­ти­че­ски при­зна­вал исти­ну, но осу­ществ­лял ее в сво­ей прак­ти­че­ской жиз­ни и дея­тель­но­сти. Имен­но эту зада­чу все­гда стре­ми­лась и стре­мит­ся выпол­нить нау­ка о вос­пи­та­нии. Вос­пи­та­ние все­гда дает тон, направ­ле­ние как лич­ной, так и обще­ствен­ной жиз­ни. Имен­но вос­пи­та­ние глав­ным обра­зом и явля­ет­ся твор­цом обще­ствен­ной жиз­ни, начи­ная про­яв­лять свои функ­ции по отно­ше­нию к чело­ве­ку с самых пер­вых дней его появ­ле­ния на Божий свет. Что же такое есть вос­пи­та­ние в сво­ем суще­стве и каким обра­зом оно дела­ет чело­ве­ка не про­сто слу­ша­те­лем, но и искус­ным твор­цом истины?

Быв­шая неко­гда мод­ной зна­ме­ни­тая тео­рия Бок­ля, что умствен­ное обра­зо­ва­ние есть един­ствен­ное лекар­ство про­тив всех обще­ствен­ных бед­ствий и зол и что вся чело­ве­че­ская дея­тель­ность за более или менее про­дол­жи­тель­ный пери­од вре­ме­ни обу­слов­ли­ва­ет­ся исклю­чи­тель­но умствен­ным состо­я­ни­ем обще­ства, — ока­зы­ва­ет­ся по мень­шей мере одно­сто­рон­ней. Источ­ным нача­лом и дви­жу­щей силой чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти нуж­но при­знать не ум, а вле­че­ния и чув­ства чело­ве­ка; дея­тель­ность же, исхо­дя­щая из это­го источ­ни­ка, быва­ет пра­виль­на толь­ко тогда, когда она руко­во­дит­ся не без­от­чет­ным, но разум­ным, осмыс­лен­ным чув­ство­ва­ни­ем. «Улуч­шить нра­вы, — писал Гер­берт Спен­сер, — воз­мож­но не затвер­жи­ва­ни­ем пра­вил хоро­ше­го пове­де­ния и еще мень­ше умствен­ным обра­зо­ва­ни­ем, а толь­ко тем еже­днев­ным упраж­не­ни­ем выс­ших чув­ство­ва­ний и подав­ле­ни­ем низ­ших, кото­рое про­ис­хо­дит от под­чи­не­ния людей тре­бо­ва­ни­ям пра­виль­ной обще­ствен­ной жиз­ни, при­чем они сами долж­ны выно­сить нака­за­ния за нару­ше­ние этих тре­бо­ва­ний и поль­зо­вать­ся выго­да­ми от выпол­не­ния их»3.

«Идея, если она не более как идея, не более как про­стой факт созна­ния, бес­силь­на и не может про­из­ве­сти ниче­го: она дей­ству­ет толь­ко тогда, когда она про­чув­ство­ва­на, когда она сопро­вож­да­ет­ся извест­ным аффек­тив­ным состо­я­ни­ем и вызы­ва­ет стрем­ле­ния, то есть дви­га­тель­ные эле­мен­ты. Мож­но осно­ва­тель­но и глу­бо­ко изу­чить «Прак­ти­че­ский разум» Кан­та, испещ­рить его бли­ста­тель­ны­ми замет­ка­ми и ком­мен­та­ри­я­ми, не при­ба­вив ров­но ниче­го к сво­ей прак­ти­че­ской нрав­ствен­но­сти, име­ю­щей совер­шен­но дру­гое происхождение»5. Это явля­ет­ся оче­вид­ной исти­ной. Кому не извест­но, что на сло­вах весь­ма часто чело­век пред­став­ля­ет­ся самым доб­ро­со­вест­ным и чест­ным обще­ствен­ным дея­те­лем, а в дей­стви­тель­но­сти меж­ду тем ока­зы­ва­ет­ся негод­ным чле­ном обще­ства, нару­ши­те­лем обще­ствен­ных инте­ре­сов и свя­то­тат­цем. Мало знать, что хоро­шо и что худо, как бы так учат налич­ные фак­ты из дей­стви­тель­ной жиз­ни, и мало тол­ку в одном лишь сло­вес­ном выра­же­нии сво­их зна­ний — необ­хо­ди­мы еще силь­ные, глу­бо­кие, чистые чув­ство­ва­ния, кото­рые побуж­да­ли бы чело­ве­ка к совер­ше­нию того, что он тео­ре­ти­че­ски счи­та­ет хоро­шим, и оттал­ки­ва­ли бы от совер­ше­ния худо­го и без­нрав­ствен­но­го. При отсут­ствии тако­вых имен­но чув­ство­ва­ний чело­век по необ­хо­ди­мо­сти будет дво­ить­ся в сво­ей жиз­ни и казать­ся на сло­вах не тем, что он есть на самом деле.

Но в выра­бот­ке доб­рых чувств в чело­ве­ке гро­мад­ное зна­че­ние име­ет и его ум, кото­рый осмыс­ли­ва­ет и направ­ля­ет его дея­тель­ность. Вле­че­ния сами по себе сле­пы. Вслед­ствие непо­сред­ствен­но­сти сво­их вну­ше­ний, а отсю­да и слит­но­сти сво­е­го содер­жа­ния с изме­не­ни­я­ми лич­но­го настро­е­ния чело­ве­ка они могут или пере­хо­дить в край­ние, непра­виль­ные состо­я­ния, или спу­ты­вать­ся, при­туп­лять­ся и глох­нуть. Что­бы быть надеж­ной и проч­ной опо­рой актив­ной дея­тель­но­сти чело­ве­ка в том или ином направ­ле­нии, сами вле­че­ния име­ют потреб­ность в осо­бен­ном про­свет­ле­нии и оза­ре­нии. Таким све­то­чем для них и явля­ет­ся ум, направ­ля­ю­щий их в ту или дру­гую сто­ро­ну и вооб­ще упо­ря­до­чи­ва­ю­щий, регу­ли­ру­ю­щий вле­че­ния чело­ве­ка и воз­ни­ка­ю­щие на осно­ве их чувства.

Содей­ствуя более широ­ко­му пони­ма­нию жиз­ни выра­бот­кой мно­го­сто­рон­не­го иде­а­ла и через то успеш­ной дея­тель­но­сти, ум кон­кре­ти­зи­ру­ет чело­ве­че­ские вле­че­ния, направ­ля­ет чело­ве­ка к осу­ществ­ле­нию осо­знан­но­го иде­а­ла и сдер­жи­ва­ет совер­ше­ние им раз­лич­ных дей­ствий и поступ­ков, про­тив­ных это­му иде­а­лу. Для нагляд­но­го дока­за­тель­ства этой мыс­ли вос­поль­зу­ем­ся сле­ду­ю­щим при­ме­ром. Допу­стим, что ни у гос­под, ни у рабов нет живо­го вле­че­ния к осво­бож­де­нию раба. Может ли быть вызва­но это вле­че­ние одним толь­ко умом? Разу­ме­ет­ся, нет. Если в чело­ве­ке еще оста­лись задат­ки спра­вед­ли­во­сти и добра, если они не пара­ли­зо­ва­ны совер­шен­но под вли­я­ни­ем низ­ших вле­че­ний, то мож­но его убе­дить разум­но, что гнус­но вла­деть раба­ми; если раб энер­ги­чен и тяго­тит­ся уни­же­ни­я­ми, мож­но убе­дить его, что гнус­но быть рабом. Сле­до­ва­тель­но, самое раз­ви­тие стрем­ле­ния к сво­бо­де может совер­шать­ся под руко­вод­ством разу­ма — но всё же живую силу это­му стрем­ле­нию сооб­ща­ет не разум, а чув­ства — спра­вед­ли­во­сти, доб­ро­ты, энер­гия, тягость уни­же­ния. Эти чув­ства разум не про­из­во­дит, а толь­ко нахо­дит в людях.

Таким обра­зом, в дея­тель­но­сти чело­ве­ка пре­об­ла­да­ю­щи­ми, дви­жу­щи­ми нача­ла­ми явля­ют­ся имен­но чувства.

В дет­стве чело­век не может вполне созна­тель­но делать выбор меж­ду сво­и­ми вле­че­ни­я­ми, что­бы луч­шим из них дать над­ле­жа­щее раз­ви­тие. Этот выбор необ­хо­ди­мо дол­жен быть предо­став­лен осо­бым лицам, заин­те­ре­со­ван­ным будущ­но­стью ребен­ка как суще­ства, име­ю­ще­го про­дол­жить в свое вре­мя дело осу­ществ­ле­ния выс­ших обще­ствен­ных идеалов.

Педа­го­ги­че­ский иде­ал сто­ит в пря­мой зави­си­мо­сти от иде­а­лов обще­ствен­ных. Разу­ме­ет­ся, обще­ство в раз­ное вре­мя живет раз­лич­ны­ми иде­а­ла­ми, и нам нет нуж­ды вхо­дить в их оцен­ку. Мы долж­ны лишь ска­зать, что, како­вы бы эти иде­а­лы ни были, здра­вый разум тре­бу­ет, что­бы вос­пи­та­ние мог­ло сде­лать чело­ве­ка спо­соб­ным с пер­вы­ми про­блес­ка­ми само­со­зна­ния само­му раз­ви­вать и утвер­ждать в себе доб­рые вле­че­ния и пара­ли­зо­вать злые. Необ­хо­ди­ма выра­бот­ка миро­со­зер­ца­ния, кото­рое бы так или ина­че, хотя и эле­мен­тар­но, но пове­да­ло ему, кто он и куда идет, и кото­рое бы дей­стви­тель­но мог­ло управ­лять выбо­ром луч­ших его вле­че­ний, — вот это имен­но и явля­ет­ся глав­ной зада­чей воспитания.

Меж­ду тем весь­ма часто раз­да­ют­ся голо­са за прак­ти­че­ское направ­ле­ние в вос­пи­та­нии. Нель­зя, разу­ме­ет­ся, отри­цать поль­зы и зна­че­ния реаль­ных зна­ний, нель­зя иметь что-либо про­тив их сооб­ще­ния вос­пи­ты­ва­е­мо­му в виде средств к ука­зан­ной нами зада­че вос­пи­та­ния — но нель­зя при­ми­рить­ся с тем, что­бы зна­ния эти ста­но­ви­лись, так ска­зать, целью вос­пи­та­ния. Зада­чи вос­пи­та­ния вовсе не долж­ны быть настоль­ко одно­сто­рон­ни­ми, что­бы раз­ви­вать лишь одну из каких-либо спо­соб­но­стей чело­ве­ка. Мож­но иметь науч­но осно­ва­тель­ную под­го­тов­ку к опре­де­лен­но­го рода прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти, но эта под­го­тов­ка созда­ет толь­ко све­ду­ще­го дея­те­ля на извест­ном попри­ще жиз­ни, а вовсе не вос­пи­тан­но­го чело­ве­ка, спо­соб­но­го при­ме­нять эти науч­но-прак­ти­че­ские цен­но­сти соот­вет­ствен­но тому назна­че­нию, какое опре­де­ля­лось бы его мировоззрением.

Чело­век, стре­мя­щий­ся к при­об­ре­те­нию более или менее науч­но­го миро­воз­зре­ния, не может полу­чить послед­нее гото­вым, как неко­то­рый цен­ный пода­рок, а может выра­бо­тать его в себе из тех цен­ных мате­ри­а­лов, кото­рые он полу­ча­ет или в гото­вом виде путем школь­но­го обу­че­ния, или как-нибудь ина­че. Но для выра­бот­ки науч­но­го миро­воз­зре­ния недо­ста­точ­но напол­нить свою голо­ву мно­же­ством вся­ких позна­ний, а нуж­но еще создать в голо­ве живое ядро, кото­рое мог­ло бы вби­рать в себя нуж­ные мате­ри­а­лы из всей гру­ды при­об­ре­тен­ных позна­ний и, раз­ви­ва­ясь за счет этих мате­ри­а­лов, мог­ло бы вырас­ти в живой орга­низм ясных пред­став­ле­ний о мире и чело­ве­ке и вме­сте с тай­ной бытия мог­ло осве­тить чело­ве­ку цен­ность и цель его жиз­ни. Вос­пи­та­ние, пони­ма­е­мое в этом смыс­ле и таким обра­зом, соче­та­ет­ся с умствен­ным раз­ви­ти­ем, или при­об­ре­те­ни­ем науч­ных позна­ний, если, разу­ме­ет­ся, чело­век стре­мит­ся к при­об­ре­те­нию науч­но­го миросозерцания.

Поэто­му тому, кто име­ет гово­рить о вос­пи­та­нии, о цели, сред­ствах и зна­че­нии послед­не­го, необ­хо­ди­мо иметь в виду вос­пи­та­ние ребен­ка как дошколь­но­го воз­рас­та, так и вос­пи­та­ние его в пери­од школь­но­го обу­че­ния. Вос­пи­та­ние и в тот и в дру­гой пери­од пре­сле­ду­ет одну цель — выра­бот­ку живо­го, пра­виль­но­го миро­воз­зре­ния на при­ро­ду чело­ве­ка и его назна­че­ние. Но вви­ду того, что обста­нов­ка и усло­вия вос­пи­та­ния обо­их пери­о­дов име­ют суще­ствен­ные раз­ли­чия меж­ду собой, в силу чего они могут давать даже и совер­шен­но раз­лич­ные резуль­та­ты, пред­став­ля­ет­ся необ­хо­ди­мым выра­бо­тать такую общую осно­ву вос­пи­та­ния, кото­рая, про­дук­тив­но при­ме­ня­ясь в пери­од дошколь­но­го воз­рас­та ребен­ка, мог­ла бы быть исполь­зо­ва­на с не мень­шим успе­хом и в школь­ный пери­од. Тогда полу­чит­ся строй­ная систе­ма вос­пи­та­ния, веду­щая чело­ве­ка от колы­бель­ных дней его жиз­ни до воз­му­жа­ло­го воз­рас­та одним путем и к одной цели. Счи­тая сво­ей зада­чей пред­ста­вить такую цель­ную систе­му вос­пи­та­ния, мы и поста­ра­ем­ся рас­смот­реть имен­но эту его общую осно­ву, кото­рая на про­тя­же­нии все­го вос­пи­та­тель­но­го пери­о­да сохра­ня­ла бы свое доми­ни­ру­ю­щее значение.

Вви­ду такой зада­чи наш труд есте­ствен­но рас­па­да­ет­ся на две части: в пер­вой части речь идет о вос­пи­та­нии в дошколь­ный пери­од жиз­ни ребен­ка, во вто­рой — о вос­пи­та­нии в пери­од его школь­но­го обучения.

Часть I. Религия как основа воспитания в семье

Глава 1 Интеллектуалистско-практическое направление воспитания и его бессилие как фактора нравственной жизни личности и общества

На скри­жа­лях зако­на, кото­рым чело­ве­че­ство руко­во­дит­ся в сво­ей внут­рен­ней жиз­ни, нетруд­но отме­тить одну мысль, явля­ю­щу­ю­ся осно­вой и завер­ше­ни­ем все­го это­го зако­на, — это мысль о дости­же­нии чело­ве­ком сво­е­го лич­но­го сча­стья. Древ­ний гений (Сократ) для дости­же­ния сча­стья при­зы­вал чело­ве­ка к позна­нию себя само­го, сво­ей внут­рен­ней духов­ной сущ­но­сти, ибо по глу­бо­ко­му убеж­де­нию это­го гения в пря­мой зави­си­мо­сти от тако­го позна­ния нахо­дит­ся и чело­ве­че­ское сча­стье, и весь внеш­ний строй жиз­ни. Но по боль­шей части как древ­нее, так и совре­мен­ное чело­ве­че­ство стре­мит­ся познать себя как часть бытия, совер­ша­ю­ще­го свой жиз­нен­ный путь по неиз­мен­ным физи­че­ским зако­нам. В силу тако­го одно­сто­рон­не­го пони­ма­ния чело­ве­че­ской при­ро­ды как лишь части физи­че­ско­го мира доб­рая поло­ви­на людей усво­и­ла себе то убеж­де­ние, что зна­ни­ем физи­че­ских зако­нов при­ро­ды и уме­ни­ем пра­виль­но укла­ды­вать свою духов­но-телес­ную жизнь в их узкие рам­ки и обу­слов­ли­ва­ет­ся всё сча­стье и доволь­ство чело­ве­че­ской личности.

Позна­ние зако­нов жиз­ни под­ска­зы­ва­ло людям, что жизнь при­ро­ды в её исто­ри­че­ском раз­ви­тии пред­став­ля­ет борь­бу за суще­ство­ва­ние, так что эта борь­ба и явля­ет­ся как бы выра­же­ни­ем самой жиз­ни. Это обсто­я­тель­ство послу­жи­ло осно­ва­ни­ем того мне­ния, что и жизнь чело­ве­че­ства так­же есть не более как борь­ба за физи­че­ское суще­ство­ва­ние — риста­ли­ще, где побе­ди­те­лям долж­ны быть предо­став­ле­ны выс­шие пра­ва и полномочия.

Такое пони­ма­ние жиз­ни обще­ства неиз­беж­но долж­но было отра­зить­ся, и дей­стви­тель­но отра­зи­лось, и на педа­го­ги­ке. Мате­ри­а­ли­за­ция обще­ствен­но­го само­со­зна­ния изме­ни­ла цель и мето­ды вос­пи­та­ния сооб­раз­но со взгля­дом на при­ро­ду чело­ве­ка и его назна­че­ние. Целью вос­пи­та­ния ста­ло не нрав­ствен­ное совер­шен­ство­ва­ние лич­но­сти, а спо­соб­ность вос­пи­ты­ва­е­мо­го к дости­же­нию внеш­не­го жиз­нен­но­го бла­го­по­лу­чия и бла­го­устрой­ства. Иде­а­лом педа­го­ги­ки по пре­иму­ще­ству стал прак­ти­че­ский идеал.

Мы можем встре­тить за дол­го­лет­ний пери­од раз­ви­тия педа­го­ги­ки целую серию педа­го­ги­че­ских систем с этим направ­ле­ни­ем. Педа­го­ги ука­зан­но­го направ­ле­ния не стре­мят­ся раз­вить в сво­их питом­цах все их при­род­ные силы и спо­соб­но­сти. По их мне­нию, рав­но­мер­ное вос­пи­та­ние всех спо­соб­но­стей чело­ве­ка быва­ет весь­ма часто с одной сто­ро­ны затруд­ни­тель­но для само­го ребен­ка, с дру­гой — даже непро­дук­тив­но, пото­му что в погоне за всем часто не дости­га­ют ника­ких резуль­та­тов и ни одна спо­соб­ность не полу­ча­ет сво­е­го над­ле­жа­ще­го раз­ви­тия. Меж­ду тем вос­пи­тан­ник неред­ко обла­да­ет осо­бен­ной склон­но­стью и спо­соб­но­стью к како­му-либо опре­де­лен­но­му заня­тию; это обсто­я­тель­ство уже необ­хо­ди­мо застав­ля­ет вос­пи­та­те­ля обра­тить осо­бен­ное вни­ма­ние на раз­ви­тие имен­но этой спо­соб­но­сти, хотя бы такое раз­ви­тие шло даже за счет и в ущерб дру­гим спо­соб­но­стям. Отсю­да — спе­ци­а­ли­за­ция в вос­пи­та­нии. Из ребен­ка стре­мят­ся сде­лать чело­ве­ка, спо­соб­но­го подви­гать лишь опре­де­лен­ное коле­со в обще­ствен­ном меха­низ­ме жиз­ни. Этим исчер­пы­ва­ет­ся вся зада­ча прак­ти­че­ской педагогики.

Нетруд­но видеть, что здесь соб­ствен­но о вос­пи­та­нии как тако­вом нет даже и речи. Есть речь о ремес­лах, кото­рые могут ока­зать чело­ве­ку жиз­нен­ную услу­гу, явля­ясь сред­ством более или менее успеш­ной борь­бы за суще­ство­ва­ние. Здесь не вста­ет вопрос о вос­пи­та­нии чело­ве­ка как лич­но­сти, вопрос о мораль­ном вос­пи­та­нии. Меж­ду тем одно прак­ти­че­ское вос­пи­та­ние в дей­стви­тель­но­сти не дает ника­кой гаран­тии счаст­ли­вой жиз­ни вос­пи­ты­ва­е­мо­го поко­ле­ния. Оно лишь вну­ша­ет ребен­ку мысль о борь­бе за суще­ство­ва­ние, за физи­че­ское сча­стье. Сил же и средств, кото­рые бы с несо­мнен­но­стью обес­пе­чи­ва­ли ему овла­де­ние этим сча­стьем и ограж­да­ли от пора­же­ний на арене жиз­ни, оно не дает, да и дать не может.

Каж­дый чело­век стре­мит­ся устро­ить свою жизнь воз­мож­но луч­ше, каж­дый ста­ра­ет­ся в пол­ной мере исполь­зо­вать то, что дало ему для жиз­ни вос­пи­та­ние. Но так как к физи­че­ско­му бла­гу стре­мят­ся все люди и каж­дая пядь к нему одно­го чело­ве­ка в то же вре­мя явля­ет­ся отстра­не­ни­ем от него дру­го­го чело­ве­ка, то внед­рен­ное вос­пи­та­ни­ем стрем­ле­ние к это­му бла­гу и созда­ет вой­ну одно­го про­тив всех и всех про­тив всех. Чело­век, осуж­ден­ный на борь­бу за бла­го жиз­ни, в то же вре­мя заве­до­мо не может достиг­нуть его, рискуя лишь сам быть раз­дав­лен­ным всей мас­сой людей, стре­мя­щих­ся отнять у него физи­че­ское сча­стье. Если ино­гда и уда­ет­ся чело­ве­ку достиг­нуть неко­то­рых эмпи­ри­че­ских целей, то про­ли­тые для их дости­же­ния пото­ки кро­ви и слез в резуль­та­те достав­ля­ют чело­ве­ку не сча­стье и удо­вле­тво­рен­ность, а одни лишь стра­да­ния. Таким обра­зом, прак­ти­че­ское вос­пи­та­ние, лишен­ное нрав­ствен­ной осно­вы, гото­вит в вос­пи­ты­ва­е­мых не более как кан­ди­да­тов на совер­шен­но бес­смыс­лен­ную и несчаст­ную жизнь.

Обра­тим­ся теперь к рас­смот­ре­нию дру­гой сто­ро­ны постав­лен­но­го нами вопро­са: какие имен­но сто­ро­ны лич­но­сти ребен­ка необ­хо­ди­мо раз­ви­вать пре­иму­ще­ствен­но и в первую оче­редь, что­бы вос­пи­тать чело­ве­ка, спо­соб­но­го достичь жела­е­мо­го лич­но­го сча­стья, а так­же обще­ствен­но­го благополучия?

Отка­зав­шись от мораль­ных усто­ев жиз­ни, усто­ев вос­пи­та­ния, сверг­нув куми­ры рели­гии, сдер­жи­ва­ю­щие в чело­ве­ке живот­ные инстинк­ты и поры­вы и явля­ю­щи­е­ся, так ска­зать, регу­ля­то­ра­ми всех спо­соб­но­стей и стрем­ле­ний чело­ве­ка, или же, в луч­шем слу­чае, предо­ста­вив им дале­ко не пер­вое место в сво­их педа­го­ги­че­ских систе­мах, уче­ные люди дума­ли, да мно­гие и теперь наив­но дума­ют, что раз­ви­тый ум пове­да­ет чело­ве­ку смысл его суще­ство­ва­ния, ука­жет истин­ный путь жиз­ни и его назна­че­ние и сде­ла­ет его счаст­ли­вым. В раз­ви­тии ума люди нау­ки пола­га­ли могу­чее ору­дие как мате­ри­аль­но­го бла­го­по­лу­чия, так и нрав­ствен­но­го про­грес­са. Одна­ко разум чело­ве­ка, про­воз­гла­шен­ный непо­гре­ши­мым и все­мо­гу­щим, на сей раз весь­ма жесто­ко ошиб­ся в сво­их расчетах.

Зна­ние, направ­ляв­шее свои силы к рас­кры­тию исти­ны через изу­че­ние физи­че­ско­го суще­ство­ва­ния людей и духов­ных спо­соб­но­стей чело­ве­ка при помо­щи зако­нов мате­рии, яви­ло неожи­дан­ные резуль­та­ты. Люди нау­ки, непо­ко­ле­би­мо убеж­ден­ные, что зна­ние, про­све­ще­ние, хоро­шие обще­ствен­ные поряд­ки сами собой вос­пи­та­ют нрав­ствен­ность и ука­жут чело­ве­ку путь к доб­ро­де­те­ли и сча­стью, что куль­ту­ра, осно­ван­ная на зна­нии, навсе­гда упразд­нит и пре­да­ния, и эти­ку, сде­ла­ет их ненуж­ны­ми, — сму­ще­ны явле­ни­я­ми дей­стви­тель­но­сти. Евро­пей­ская циви­ли­за­ция, захва­тив­шая сво­и­ми иде­я­ми чуть ли не весь мир, при­учи­ла было смот­реть на уче­ние о нрав­ствен­но­сти как на рос­сказ­ни ста­рых нянек — удел неве­же­ствен­но­го про­сто­на­ро­дья. Но фак­ты окру­жа­ю­щей дей­стви­тель­но­сти заста­ви­ли в свою оче­редь убе­дить­ся, что циви­ли­за­ция и куль­ту­ра лишь дрес­си­ру­ют и поли­ру­ют людей сна­ру­жи — в их сно­ше­ни­ях с дру­ги­ми людь­ми и обще­ством, что бок о бок с куль­ту­рой и циви­ли­за­ци­ей могут ужи­вать­ся самые чудо­вищ­ные стра­сти, самые гнус­ные и отвра­ти­тель­ные поро­ки, самые звер­ские инстинк­ты, кото­рые неред­ко про­ры­ва­ют­ся в неслы­хан­ных зло­дей­ствах, спо­соб­ных оста­но­вить в жилах кровь. Ясное дело, что могу­ще­ство куль­ту­ры явля­ет­ся весь­ма огра­ни­чен­ным, если не ска­зать более.

Такое разо­ча­ро­ва­ние в успе­хах куль­ту­ры и её могу­ще­стве весь­ма силь­но поко­ле­ба­ло веру в нау­ку и рас­стро­и­ло густые ряды её без­услов­ных при­вер­жен­цев, бод­ро шед­ших впе­ред под её высо­ко под­ня­тым зна­ме­нем. При­шлось с гру­стью сознать­ся, что в нау­ке и ее выво­дах есть какой-то про­бел — что-то недо­ска­зан­ное, нечто такое, что пута­ет наши сооб­ра­же­ния и меша­ет идти впе­ред с преж­ней уве­рен­но­стью и твер­до­стью. Что же зна­чит такое бес­си­лие ума чело­ве­че­ско­го как регу­ля­то­ра чело­ве­че­ских вле­че­ний и инстинк­тов? Ведь нель­зя же не сознать­ся, что ум, кон­кре­ти­зи­руя выс­шие вле­че­ния чело­ве­ка, спо­соб­ству­ет раз­ви­тию чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти в том доб­ром направ­ле­нии, в кото­ром тол­ка­ют его эти выс­шие вле­че­ния или чув­ство­ва­ния. Где же при­чи­ны это­го бес­си­лия разу­ма в деле бла­го­устрой­ства чело­ве­че­ской жизни?

Дело в том, что разум может пра­виль­но функ­ци­о­ни­ро­вать толь­ко после того, как в чело­ве­ке выра­бо­та­ет­ся извест­ное миро­воз­зре­ние. До это­го же момен­та он не может быть регу­ля­то­ром вле­че­ний чело­ве­ка и ско­рее сам может под­чи­нить­ся силь­ней­шим из них, како­вы­ми все­гда явля­ют­ся вле­че­ния пло­ти, то есть низ­шие стрем­ле­ния, вызы­ва­е­мые из сво­ей, так ска­зать, под­со­зна­тель­ной сфе­ры окру­жа­ю­щей дей­стви­тель­ной жиз­нью, весь­ма невы­со­кой в сво­ем сред­нем нрав­ствен­ном уровне. При­чи­на непро­дук­тив­но­сти одних лишь зна­ний для жиз­ни, для ее нрав­ствен­но­го раз­ви­тия в том имен­но и заклю­ча­ет­ся, что нау­ка начи­на­ет свое воз­дей­ствие на нрав­ствен­ную жизнь чело­ве­ка уже тогда, когда в нем уже сло­жи­лась та или иная нрав­ствен­ная лич­ность, когда вслед­ствие раз­но­об­раз­ных при­чин и глав­ным обра­зом вслед­ствие того, что на утвер­жде­ние доб­рых вле­че­ний в чело­ве­ке, когда он был еще ребен­ком, не было обра­ще­но долж­но­го вни­ма­ния, взя­ли верх, как силь­ней­шие, низ­шие вле­че­ния, кото­рые и пара­ли­зо­ва­ли, заглу­ши­ли и уни­что­жи­ли задат­ки добра в нем. Нау­ка начи­на­ет свое нрав­ствен­ное воз­дей­ствие на чело­ве­ка тогда, когда его воля уже зака­ле­на в опре­де­лен­ном направ­ле­нии, когда науч­ные нрав­ствен­ные выво­ды теря­ют вви­ду это­го свой при­ну­ди­тель­ный харак­тер, теря­ют даже свой более или менее объ­ек­тив­ный харак­тер, нахо­дясь в пол­ней­шей зави­си­мо­сти от того или ино­го миро­воз­зре­ния чело­ве­ка, кото­рое в свою оче­редь сто­ит в несо­мнен­ной зави­си­мо­сти от той обста­нов­ки, от той нрав­ствен­ной атмо­сфе­ры, в кото­рой чело­век вос­пи­ты­вал­ся с пер­вых дней сво­е­го появ­ле­ния на Божий свет.

В целях нрав­ствен­но­го раз­ви­тия чело­ве­ка необ­хо­ди­мо, что­бы ребе­нок с ран­них лет имел хотя и эле­мен­тар­ное, но пра­виль­ное, устой­чи­вое воз­зре­ние на свою при­ро­ду и свое назна­че­ние — воз­зре­ние, кото­рое бы дава­ло ход и раз­ви­тие его доб­рым выс­шим вле­че­ни­ям и пре­пят­ство­ва­ло бы раз­ви­тию низ­ших стрем­ле­ний его пси­хо­фи­зи­че­ско­го суще­ства, с ран­них лет вос­пи­ты­ва­ло бы его волю и чув­ства. В этом отно­ше­нии нау­ка никак не может ока­зать услу­ги педа­го­ги­ке — с одной сто­ро­ны пото­му, что науч­ное миро­воз­зре­ние не может быть досто­я­ни­ем еще весь­ма сла­бо­го ума ребен­ка, сле­до­ва­тель­но, если в деле нрав­ствен­но­го раз­ви­тия пола­гать­ся на одно лишь зна­ние, то нрав­ствен­ное усо­вер­шен­ство­ва­ние при­шлось бы ото­дви­нуть на неопре­де­лен­ное вре­мя, предо­став­ляя сво­бо­ду раз­ви­тия силь­ней­шим вле­че­ни­ям низ­ше­го поряд­ка; с дру­гой — пото­му, что нау­ка слиш­ком огра­ни­че­на в сво­их пре­де­лах, что­бы чело­ве­че­ский ум мог доволь­ство­вать­ся ею. Нако­нец науч­ные выво­ды слиш­ком неустой­чи­вы, что­бы на них мож­но было пола­гать­ся все­це­ло в деле нрав­ствен­но­го вос­пи­та­ния. Кро­ме того, здесь нрав­ствен­ность ста­вит­ся во все­це­лую зави­си­мость от умствен­ных спо­соб­но­стей чело­ве­ка, кото­рые у доб­рой поло­ви­ны людей менее чем сред­ние при усло­вии даже их раз­ви­тия, пото­му что гений не вос­пи­ты­ва­ет­ся, а чело­век уже рож­да­ет­ся гени­ем. Сле­до­ва­тель­но, если бы дей­стви­тель­но одно лишь умствен­ное раз­ви­тие было пана­це­ей про­тив обще­ствен­ных бед и зол, то толь­ко избран­ная, бес­ко­неч­но малая часть людей (гении) толь­ко и мог­ла бы под­нять­ся на более или менее высо­кую сту­пень нрав­ствен­но­го совер­шен­ства. Но это уже фак­ти­че­ски явля­ет­ся невер­ным вви­ду того, что сре­ди сто­я­щих на высо­кой сту­пе­ни нрав­ствен­но­го совер­шен­ства мы встре­ча­ем людей дале­ко не с соот­вет­ству­ю­щей ей сте­пе­нью умствен­но­го раз­ви­тия и уж вовсе не гениев.

Всё это застав­ля­ет нас при­знать интел­лек­ту­а­лист­ско-прак­ти­че­ское направ­ле­ние педа­го­ги­ки несо­сто­я­тель­ным в сво­их осно­ва­ни­ях, не дости­га­ю­щим цели и неспо­соб­ным най­ти такое сред­ство нрав­ствен­но­го вос­пи­та­ния, кото­рое бы дей­ство­ва­ло с оди­на­ко­вой силой как на ребен­ка, так и на взрос­ло­го, как на гения, так и чело­ве­ка сред­не­го умствен­но­го уров­ня, — сред­ство, кото­рое име­ло бы глу­бо­кую осно­ву в самой душе чело­ве­ка. Таким имен­но сред­ством нрав­ствен­но­го вос­пи­та­ния, име­ю­щим свой глу­бо­кий корень в чело­ве­че­ской пси­хи­ке, явля­ет­ся религия.

Глава 2. Религия как действительная основа нравственности в человеке. Несостоятельность теории автономной морали

Еще в глу­бо­кой древ­но­сти у Сокра­та, Пла­то­на и дру­гих фило­со­фов мы нахо­дим выра­же­ние той исти­ны, что глав­ным фак­то­ром гуман­но­го отно­ше­ния к ближ­ним явля­ет­ся вос­пи­та­ние в чело­ве­ке чув­ства боже­ствен­но­го. В силу это­го Сократ, будучи сам рели­ги­оз­ным чело­ве­ком, счи­тал сво­им­нрав­ствен­ным дол­гом и в дру­гих про­буж­дать рели­ги­оз­ное чув­ство сво­и­ми раз­го­во­ра­ми и бесе­да­ми о боже­стве, то есть через вос­пи­та­ние в чело­ве­ке рели­ги­оз­но­го миро­воз­зре­ния. Сво­и­ми диа­лек­ти­че­ски­ми иссле­до­ва­ни­я­ми и живы­ми бесе­да­ми Сократ ста­рал­ся научить сво­их дру­зей удер­жи­вать­ся от вся­ко­го нече­сти­во­го, неспра­вед­ли­во­го и вооб­ще без­нрав­ствен­но­го дея­ния не толь­ко в при­сут­ствии людей, но и наедине, и вну­шал им, что ника­кой про­сту­пок не укро­ет­ся от все­ви­дя­ще­го и вез­де­су­ще­го Бога. Сократ был убеж­ден, что толь­ко рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние и спо­соб­но создать чест­ных людей. И дей­стви­тель­но, в деле нрав­ствен­но­го раз­ви­тия лич­но­сти един­ствен­ным фак­то­ром может быть лишь рели­гия. Одна­ко она не есть какое-либо искус­ствен­ное сред­ство для под­дер­жа­ния нрав­ствен­но­сти в чело­ве­ке — удер­жа­ния его в гра­ни­цах при­ли­чия и бла­го­по­ве­де­ния. (Такой имен­но взгляд на рели­гию выска­зы­ва­ет­ся в извест­ной всем так назы­ва­е­мой «поли­ти­че­ской гипо­те­зе» ее про­ис­хож­де­ния.) Если бы рели­гия была на самом деле искус­ствен­ным сред­ством доб­ро­го вос­пи­та­ния чело­ве­ка, тогда, разу­ме­ет­ся, по мере раз­ви­тия чело­ве­че­ства это сред­ство ока­за­лось бы или мог­ло бы ока­зать­ся не дости­га­ю­щим цели и мог­ло бы быть заме­не­но каким-либо дру­гим, более ради­каль­ным сред­ством. Меж­ду тем дей­стви­тель­ность весь­ма убе­ди­тель­но дока­зы­ва­ет тот факт, что рели­гия не име­ет тако­го слу­чай­но­го харак­те­ра, пото­му что, несмот­ря на порой высо­кую сте­пень куль­тур­но­го раз­ви­тия чело­ве­ка, в нем все-таки нахо­дит для себя место и рели­гия, кото­рая состав­ля­ет для чело­ве­ка нечто такое, без чего он и обой­тись даже не может.

Прав­да, суще­ству­ет ате­изм, кото­рый и доныне неред­ко сму­ща­ет рели­ги­оз­ных людей тре­бо­ва­ни­ем дока­зать суще­ство­ва­ние Бога. Но сам этот вопрос, самое это тре­бо­ва­ние ате­из­ма гово­рит не более как о сомне­нии в суще­ство­ва­нии Бога. Сму­ще­ние, кото­рое появ­ля­ет­ся в рели­ги­оз­ных людях бла­го­да­ря это­му тре­бо­ва­нию ате­из­ма, в гораз­до боль­шей мере насти­га­ет самих ате­и­стов, сто­ит толь­ко предъ­явить им подоб­ный же вопрос: дока­зать небы­тие Бога. Мож­но быть без­услов­но уве­рен­ным, что такой вопрос оста­нет­ся без отве­та. Если име­ют­ся разум­ные или хотя бы какие-нибудь осно­ва­ния веры в Бога, то дока­за­тельств небы­тия Бога реши­тель­но ника­ких не суще­ству­ет. Ате­изм не име­ет разум­ных осно­ва­ний. Таки­ми «осно­ва­ни­я­ми», за кото­рые дер­жат­ся ате­и­сты, явля­ют­ся с одной сто­ро­ны отри­ца­тель­ная кри­ти­ка суще­ству­ю­щих дока­за­тельств бытия Божия, с дру­гой — эмпи­ри­че­ская тео­рия позна­ния, одна­ко обе эти «опо­ры» ате­из­ма не оправ­ды­ва­ют даже сво­е­го названия.

Допу­стим, что кри­ти­че­ская мысль в силах раз­ру­шить до осно­ва­ния все суще­ству­ю­щие дока­за­тель­ства бытия Божия. Допу­стим, что эти дока­за­тель­ства ниче­го не дока­зы­ва­ют. Но отсю­да еще вовсе не сле­ду­ет под­твер­жде­ние истин ате­из­ма. По край­ней мере здра­вая логи­ка не может здесь видеть ника­ко­го оправ­да­ния без­бо­жия. Несо­сто­я­тель­ность дока­за­тельств бытия Божия дает пра­во ска­зать лишь одно: в насто­я­щее вре­мя наша мысль не в силах дока­зать суще­ство­ва­ние Бога — мы не можем дока­зать, что Он существует.

Но в этих сло­вах выра­жа­ет­ся толь­ко скеп­ти­цизм и незна­ние, ате­изм же совер­шен­но про­из­воль­но поз­во­ля­ет себе сомне­ние под­ме­нять уве­рен­но­стью, незна­ние — яко­бы раци­о­наль­ным зна­ни­ем о том, что нет Бога. Что­бы оправ­дать такую под­та­сов­ку мыс­лей, ате­ист обя­зан при­ве­сти поло­жи­тель­ные дока­за­тель­ства, отри­ца­ю­щие суще­ство­ва­ние Бога, но их не суще­ству­ет. В силу это­го ате­изм ока­зы­ва­ет­ся голо­слов­ным дог­ма­тиз­мом, непри­ем­ле­мым кри­ти­че­ской мыс­лью. Это пре­крас­но осо­знал Кант — отец кри­ти­че­ской фило­со­фии, после кото­ро­го раци­о­наль­ный ате­изм стал невозможным.

Совер­шен­но напрас­но так­же ате­и­сты пыта­ют­ся оправ­дать себя эмпи­ри­че­ской тео­ри­ей позна­ния. Пусть эта тео­рия отча­сти спра­вед­ли­ва в том, что чело­век может позна­вать лишь то, что откры­ва­ет­ся ему в чув­ствен­ном опы­те. Но ведь эмпи­ризм есть уче­ние о том, что мы можем знать и чего не можем знать; о том же, что суще­ству­ет и что не суще­ству­ет, он ниче­го не гово­рит. Вопрос о бытии вовсе не вхо­дит в эмпи­ризм как в уче­ние о позна­нии. И на вопрос о Боге, сле­до­ва­тель­но, эмпи­ризм может отве­тить и отве­ча­ет лишь то, что он или не зна­ет Его, или же что, если Бог и суще­ству­ет, Он непо­зна­ва­ем. Но от этих отве­тов весь­ма дале­ко до ате­и­сти­че­ско­го уче­ния о том, что нет Бога. На поч­ве эмпи­риз­ма впра­ве суще­ство­вать толь­ко сомне­ние в суще­ство­ва­нии Бога и агно­сти­цизм, то есть уче­ние о непо­зна­ва­е­мо­сти Бога. И с этой сто­ро­ны ате­и­сти­че­ская дог­ма ока­зы­ва­ет­ся совер­шен­но произвольной.

Вели­кий кенигсберг­ский мыс­ли­тель Кант, пошат­нув­ший суще­ство­вав­шие в его вре­мя дока­за­тель­ства бытия Божия, отнял у рас­суд­ка пра­во утвер­ждать и то, что нет Бога. После Кан­та раци­о­наль­ный ате­изм XVIII века дол­жен был исчез­нуть, и вся­кий новый про­по­вед­ник ате­из­ма в видах успе­ха сво­ей про­по­ве­ди вынуж­ден преж­де опро­верг­нуть поло­же­ния кри­ти­че­ской фило­со­фии. Но так как это дело явля­ет­ся непо­силь­ным для ате­и­стов и в то же вре­мя от про­по­ве­ди сво­е­го credo они не хотят отка­зы­вать­ся, то они и дела­ют свое дело не без рис­ка попасть в смеш­ное поло­же­ние. В таком имен­но поло­же­нии ока­зы­ва­ет­ся совре­мен­ный про­по­вед­ник неисто­во­го ате­из­ма — Фри­дрих Ниц­ше. Как на иллю­стра­цию здесь мож­но ука­зать на сле­ду­ю­щие сло­ва Д. Мережковского: 

«Ниц­ше впа­да­ет в ошиб­ку дог­ма­ти­че­ско­го отри­ца­ния Бога. “Мы уби­ли Бога”, — гово­рит он. Чем уби­ли? Разу­мом? Но преж­де чем убить Его разу­мом, надо бы убить “Кри­ти­ку чисто­го разу­ма” — опро­верг­нуть Кан­та. А Ниц­ше не опро­вер­га­ет Кан­та и не согла­ша­ет­ся с ним, а про­сто обхо­дит его, отде­лы­ва­ет­ся от него руга­тель­ством: “Кант был иди­от”, — то есть столь же сла­бым фило­соф­ским ору­жи­ем, как и то, кото­рое впо­след­ствии обра­ща­ли про­тив само­го Ниц­ше: “Ниц­ше был иди­от”. Здесь слиш­ком оче­вид­но, — про­дол­жа­ет Мереж­ков­ский, — что ошиб­ка Ниц­ше в кри­ти­ке позна­ния не от про­сто­го недо­мыс­лия, не от неве­же­ства. Ниц­ше, как вся­кий немец­кий фило­соф, пре­вос­ход­но знал сво­е­го Кан­та, но не хотел знать его, пото­му что не мог опро­верг­нуть его и не мог при­нять его, не отрек­шись от какой-то глу­пой, неодо­ли­мой, внут­рен­ней сущ­но­сти сво­ей при­ро­ды». Ате­и­сты уби­ва­ют Бога в серд­це сво­ем и в воле сво­ей, голос же разу­ма они толь­ко заглу­ша­ют, не хотят слушать.

Ясно, таким обра­зом, что ате­изм пред­став­ля­ет собой лишь извест­ное душев­ное настро­е­ние, а не раци­о­наль­ное уче­ние. Это лишь извест­ная сте­пень сомне­ния в суще­ство­ва­нии Бога. «Ате­и­сти­че­ское мыш­ле­ние, — гово­рит про­фес­сор Несме­лов, — непо­сред­ствен­но воз­ни­ка­ет не из каких-нибудь фак­тов позна­ния, а толь­ко из бояз­ни сла­бо­го ума при самых уси­лен­ных поис­ках позна­ния ника­ко­го позна­ния не достиг­нуть». Меж­ду тем если бы эти трус­ли­вые умы поже­ла­ли более осно­ва­тель­но поис­кать тот источ­ник, из кото­ро­го выте­ка­ет рели­гия, то нашли бы его в себе самих — в иде­аль­ной при­ро­де чело­ве­че­ской лич­но­сти. Послед­няя откры­ва­ет­ся чело­ве­ку в фак­те само­со­зна­ния. К созна­нию сво­ей иде­аль­ной при­ро­ды чело­век может при­хо­дить путем более или менее точ­но­го жиз­нен­но­го опы­та. Пола­гая пер­во­на­чаль­ный смысл жиз­ни в тех бла­гах чув­ствен­ных, кото­рые дает ему эмпи­ри­че­ская дей­стви­тель­ность, чело­век под вли­я­ни­ем неод­но­крат­ных разо­ча­ро­ва­ний в дей­стви­тель­ной цен­но­сти этих благ начи­на­ет отно­сить­ся кри­ти­че­ски к сво­им жела­ни­ям. Путем более или менее точ­но­го жиз­нен­но­го опы­та он убеж­да­ет­ся, что постав­лен­ные им себе цели, во-пер­вых, не все­гда удо­вле­тво­ря­ют­ся, а во-вто­рых, при усло­вии даже удо­вле­тво­ре­ния их, не при­но­сят того, что от них ожи­да­лось. Чело­век убеж­да­ет­ся, что ему лишь кажет­ся, буд­то если он достиг­нет како­го-нибудь желан­но­го ему состо­я­ния, то будет совер­шен­но счаст­ли­вым и уже более ниче­го себе дру­го­го не поже­ла­ет. Житей­ский опыт убе­ди­тель­но гово­рит ему о неустой­чи­во­сти прин­ци­па физи­че­ско­го сча­стья. Ведь «мож­но счи­тать, напри­мер, за огром­ное сча­стье вооб­ра­жа­е­мую идил­лию семей­ной жиз­ни и мож­но чув­ство­вать себя реши­тель­но несчаст­ным от невоз­мож­но­сти создать себе эту идил­лию, но сто­ит толь­ко забо­леть чело­ве­ку какой-нибудь тяж­кой, мучи­тель­ной болез­нью, как все меч­ты его о гро­мад­ной цен­но­сти семей­но­го сча­стья сами собой уле­тят от него, и чело­ве­ку будет казать­ся, что самое гро­мад­ное сча­стье для него заклю­ча­ет­ся в здо­ро­вье. Но если за вре­мя сво­ей болез­ни он истра­тил на лече­ние все свое иму­ще­ство и поте­рял вся­кие сред­ства к жиз­ни, то вслед за сча­стьем семей­ной идил­лии и желан­ное сча­стье доб­ро­го здо­ро­вья ока­жет­ся для него таким сча­стьем, кото­ро­го он совсем даже и не почув­ству­ет за сча­стье, и ему будет казать­ся, что самое боль­шее для него сча­стье заклю­ча­ет­ся в том, что­бы иметь доста­точ­ные сред­ства к жизни»6. В силу таких без­ре­зуль­тат­ных поис­ков сча­стья у чело­ве­ка явля­ет­ся подо­зре­ние отно­си­тель­но цен­но­сти само­го прин­ци­па физи­че­ско­го сча­стья, а вме­сте с этим — и всей вооб­ще физи­че­ской жиз­ни. Но в дей­стви­тель­но­сти чело­век если и суще­ству­ет, то в сре­де физи­че­ских усло­вий, и запо­до­зрить цен­ность физи­че­ской жиз­ни ста­но­вит­ся для него рав­но­силь­ным отка­зу от жиз­ни вооб­ще. Если же он это­го в дей­стви­тель­но­сти не дела­ет, то исклю­чи­тель­но пото­му, что, убе­див­шись в лож­но­сти жела­е­мых им физи­че­ских цен­но­стей, начи­на­ет про­зре­вать исти­ну жиз­ни — при­хо­дит к созна­нию дей­стви­тель­ной цен­но­сти себя само­го как сво­бод­но­ра­зум­ной бого­по­доб­ной лич­но­сти и на осно­ва­нии это­го созна­ния при­хо­дит к пред­став­ле­нию о такой иде­аль­ной жиз­ни, ради кото­рой он сно­ва может утвер­ждать в себе жела­ние жить.

Бла­го­да­ря это­му убеж­де­нию чело­век, есте­ствен­но, реша­ет для себя, что он непре­мен­но дол­жен осу­ществ­лять эту иде­аль­ную жизнь, пото­му что, по его же соб­ствен­но­му созна­нию, в про­тив­ном слу­чае — ему не сле­ду­ет жить.

Факт суще­ство­ва­ния в чело­ве­ке двух при­род — физи­че­ской и иде­аль­ной, гово­ря­щий ему, что он дол­жен быть не тем, чем он явля­ет­ся в усло­ви­ях реаль­ной дей­стви­тель­но­сти, с необ­хо­ди­мо­стью застав­ля­ет чело­ве­ка видеть в себе отра­же­ние обра­за Без­услов­но­го Суще­ства. Это Без­услов­ное Суще­ство созна­ет­ся чело­ве­ком как объ­ек­тив­ная реаль­ность. Оно явля­ет­ся чело­ве­ку не как про­дукт спе­ку­ля­тив­но­го мыш­ле­ния, а дает­ся как дей­стви­тель­ный факт. К утвер­жде­нию это­го ведет чело­ве­ка и пси­хо­ло­ги­че­ская необ­хо­ди­мость созна­ния, и логи­че­ская необ­хо­ди­мость реаль­но­го мыш­ле­ния, пото­му что в этом утвер­жде­нии изла­га­ет­ся лишь про­стой факт дей­стви­тель­но­го про­ти­во­ре­чия меж­ду без­услов­ным содер­жа­ни­ем чело­ве­че­ско­го само­со­зна­ния и фак­ти­че­ски услов­ным быти­ем человека7. Этим обсто­я­тель­ством весь­ма удо­вле­тво­ри­тель­но объ­яс­ня­ет­ся и факт про­ти­во­ре­чия меж­ду чело­ве­че­ской мыс­лью и дей­стви­тель­ной жиз­нью, кото­рое заклю­ча­ет­ся в несо­из­ме­ри­мо­сти огра­ни­чен­но­го чело­ве­че­ско­го бытия с быти­ем без­услов­ным, носи­те­лем кото­рых явля­ет­ся чело­век. Чув­ствуя это про­ти­во­ре­чие, чело­век стре­мит­ся уни­что­жить в себе физи­че­скую жизнь — стре­мит­ся осу­ще­ствить в сво­ей жиз­ни тре­бо­ва­ния сво­ей иде­аль­ной при­ро­ды. Но для это­го ведь ему необ­хо­ди­мо сде­лать­ся без­услов­ным. Меж­ду тем без­услов­ное бытие не «быва­ет», а «есть», и чело­век никак им сде­лать­ся не может, бла­го­да­ря чему про­ти­во­ре­чие меж­ду огра­ни­чен­ной чело­ве­че­ской при­ро­дой и обра­зом Без­услов­но­го, несмот­ря на раз­ви­тие в чело­ве­ке его иде­аль­ной при­ро­ды, фак­ти­че­ски не толь­ко не устра­ня­ет­ся, но еще силь­нее пред­ста­ет его само­со­зна­нию как веч­но неустра­ни­мое. Устра­не­ния тако­го про­ти­во­ре­чия чело­век ско­рее бы мог добить­ся в том слу­чае, если бы поста­рал­ся изгла­дить из сво­е­го созна­ния образ Без­услов­но­го, если бы стал стре­мить­ся к осу­ществ­ле­нию тре­бо­ва­ний толь­ко физи­че­ской сво­ей при­ро­ды, но, несмот­ря на воз­мож­ность тако­го хоте­ния, осу­ще­ствить его он всё-таки не может, так как образ без­услов­но­го бытия не созда­ет­ся чело­ве­ком в каких-нибудь абстрак­ци­ях мыс­ли, а реаль­но дан ему при­ро­дой его лич­но­сти. В силу это­го фак­та чело­век, оста­ва­ясь лич­но­стью, уже никак не может не иметь в себе обра­за этой Без­услов­ной Лич­но­сти и не ощу­щать на себе Ее мощ­но­го влияния.

Факт суще­ство­ва­ния в чело­ве­ке обра­за Без­услов­но­го явля­ет­ся весь­ма убе­ди­тель­ным сви­де­тель­ством того, что дей­стви­тель­ное поло­же­ние чело­ве­че­ской лич­но­сти в мире име­ет свою осо­бую цель. Не может же чело­век быть про­сто фоку­сом, в кото­ром нахо­дит себе отра­же­ние про­ти­во­по­лож­ность услов­но­го и Без­услов­ной лич­но­сти. Тем не менее вопрос о том, в чем же имен­но заклю­ча­ет­ся смысл суще­ство­ва­ния чело­ве­ка как обра­за Без­услов­ной Лич­но­сти в мире физи­че­ских услов­но­стей, — этот вопрос явля­ет­ся для него загад­кой, пото­му что непо­сред­ствен­ное содер­жа­ние его созна­ния ниче­го не гово­рит ему об этом. Одна­ко уже по содер­жа­нию это­го созна­ния он, решая этот вопрос, есте­ствен­но всту­па­ет на путь рели­ги­оз­но­го мыш­ле­ния и конеч­но пыта­ет­ся рас­крыть тай­ну сво­бо­ды (кото­рую он созна­ет в себе при фак­ти­че­ском под­чи­не­нии внеш­ней необ­хо­ди­мо­сти) и тай­ну осо­зна­ния себя как цели (при фак­ти­че­ском суще­ство­ва­нии в каче­стве неволь­но­го сред­ства обна­ру­же­ния бес­цель­ной миро­вой жиз­ни) — в сво­ем отно­ше­нии к Богу как истин­но­му Пер­во­об­ра­зу сво­ей лич­но­сти. Явля­ясь по сво­ей иде­аль­ной при­ро­де реаль­ным отоб­ра­же­ни­ем истин­но суще­го Бога, чело­ве­че­ская лич­ность стре­мит­ся «не к тому толь­ко, что­бы сохра­нять и под­дер­жи­вать свою физи­че­скую жизнь, но и к тому, что­бы явить собой в чув­ствен­ном мире живой образ неви­ди­мо­го Бога. В этом изоб­ра­же­нии Бога и заклю­ча­ет­ся осо­бый смысл ее физи­че­ско­го суще­ство­ва­ния; этим изоб­ра­же­ни­ем Бога и выра­жа­ет­ся вся исти­на ее сверх­чув­ствен­ной при­ро­ды. Ясное созна­ние чело­ве­ком этой исти­ны выра­жа­ет собой основ­ное содер­жа­ние так назы­ва­е­мо­го рели­ги­оз­но­го созна­ния, и дея­тель­ное стрем­ле­ние чело­ве­ка к жиз­ни по этой истине обра­зу­ет собой неиз­мен­ное ядро так назы­ва­е­мой есте­ствен­ной рели­гии, кото­рая поэто­му и явля­ет­ся для каж­до­го чело­ве­ка, сознав­ше­го исти­ну сво­ей лич­но­сти, и един­ствен­но истин­ным миро­воз­зре­ни­ем, и един­ствен­ной фор­мой истин­ной жизни»8.

Реше­ние вопро­са о рели­гии имен­но в этом направ­ле­нии с неиз­беж­но­стью вызы­ва­ет в нас подо­зре­ние отно­си­тель­но пол­но­прав­но­сти и спра­вед­ли­во­сти авто­но­ми­че­ской тео­рии нрав­ствен­но­сти, то есть нрав­ствен­но­сти, отре­шен­ной от рели­ги­оз­но­сти. Уче­ние о так назы­ва­е­мой авто­ном­ной мора­ли осо­бен­но яркое выра­же­ние нашло себе у Фей­ер­ба­ха. В сво­ем сочи­не­нии «Сущ­ность хри­сти­ан­ства» он ста­ра­ет­ся дока­зать, буд­то рели­гия отри­ца­ет нрав­ствен­ность и губит ее. Вме­сте с Фей­ер­ба­хом и дру­гие авто­но­ми­сты счи­та­ют лож­ны­ми утвер­жде­ния о бла­го­твор­но­сти воз­дей­ствия рели­ги­оз­ных идей на нрав­ствен­ную жизнь и о необ­хо­ди­мо­сти для нее осо­бой, незем­ной опо­ры. Дей­стви­тель­ность, гово­рят после­до­ва­те­ли авто­ном­ной нрав­ствен­но­сти, вовсе не оправ­ды­ва­ет этих тен­ден­ци­оз­ных уве­ре­ний: есть ате­и­сты, веду­щие без­упреч­ную в нрав­ствен­ном отно­ше­нии жизнь, рав­но как мно­го и веру­ю­щих, но пора­жа­ю­щих нас сво­ей мораль­ной рас­пу­щен­но­стью. При­вле­кая посто­рон­ние эле­мен­ты поми­мо само­го нрав­ствен­но­го зако­на, кото­рый сам собой обя­зы­ва­ет нас к доб­рым делам, как напри­мер веру в Бога и загроб­ную жизнь, мы, по их мне­нию, через это лишь уни­жа­ем голос нрав­ствен­но­го зако­на. Он и сам по себе доста­точ­но силь­но пове­ле­ва­ет. Кто пови­ну­ет­ся ему, того он награж­да­ет, давая ему испы­ты­вать невы­ра­зи­мое удо­воль­ствие, отрад­ный душев­ный мир. Напро­тив, кто пре­не­бре­га­ет его тре­бо­ва­ни­я­ми, того он каз­нит внут­рен­ни­ми душев­ны­ми мука­ми. Поло­жим, быва­ет, что у неко­то­рых людей совесть помра­ча­ет­ся и как бы извра­ща­ет­ся. Но что же в состо­я­нии наи­луч­шим обра­зом про­све­тить ее и напра­вить на над­ле­жа­щий путь, как не рас­про­стра­не­ние в обще­стве здра­вых идей и воз­зре­ний? Что каса­ет­ся рели­гии, то она может вну­шать толь­ко чисто внеш­ние побуж­де­ния к доб­ро­де­тель­ной жиз­ни, к тому же дале­ко не все­гда отли­ча­ю­щи­е­ся жела­тель­ной чисто­той. Надеж­да на бла­жен­ства и страх адских муче­ний — вот корыст­ные моти­вы, кото­рые любит выдви­гать рели­гия. Таким обра­зом, гово­рят авто­но­ми­сты, остав­ляя нрав­ствен­ность в преж­ней зави­си­мо­сти от рели­гии, мы через это самое обре­ка­ем нрав­ствен­ную жизнь обще­ства на пол­ное извра­ще­ние и окон­ча­тель­ную гибель. Поэто­му, вос­кли­ца­ют они, пора разо­рвать искус­ствен­ный и вред­ный союз нрав­ствен­но­сти с рели­ги­оз­но­стью и предо­ста­вить пер­вой дер­жать­ся на соб­ствен­ных ее осно­вах, направ­лять­ся толь­ко ей свой­ствен­ны­ми моти­ва­ми и дости­гать сво­ей цели соб­ствен­ны­ми сред­ства­ми, а не побоч­ны­ми, совер­шен­но для нее ненужными.

Про­тив таких рас­суж­де­ний авто­но­ми­стов едва ли нуж­но серьез­но воз­ра­жать защит­ни­ку свя­зи рели­гии и нрав­ствен­но­сти. В самом деле, после того как мы виде­ли, что осно­ва рели­гии заклю­ча­ет­ся в самой иде­аль­ной при­ро­де лич­но­сти чело­ве­ка как обра­за Без­услов­ной Лич­но­сти Бога, гово­рить об отре­шен­но­сти нрав­ствен­но­го зако­на от идеи Бога, от рели­гии уже вовсе не при­хо­дит­ся. И муд­ро­ва­ния авто­но­ми­стов могут сви­де­тель­ство­вать лишь о том, что они реши­тель­но не пони­ма­ют сути вопро­са вслед­ствие того имен­но, что не потру­ди­лись иссле­до­вать гене­зис нрав­ствен­но­го сознания.

Если есть ате­и­сты, веду­щие без­уко­риз­нен­ную жизнь, то этот факт гово­рит дале­ко не в поль­зу авто­но­ми­стов, а явля­ет­ся лишь новым под­твер­жде­ни­ем бес­смерт­но­го афо­риз­ма Тер­тул­ли­а­на, что «душа по при­ро­де хри­сти­ан­ка». Через это лишь ста­но­вит­ся оче­вид­ным, насколь­ко силен свет, кото­рый и во тьме светит.

Таким обра­зом, рели­гия не есть нечто при­вхо­дя­щее в чело­ве­че­скую нрав­ствен­ность, а есть ее соб­ствен­ная осно­ва. Бог не есть посту­лат нрав­ствен­но­го зако­на, а пря­мо обра­зу­ю­щая сила нрав­ствен­ной дея­тель­но­сти. Нрав­ствен­ный про­гресс обу­слов­ли­ва­ет­ся дей­стви­тель­но­стью сверх­че­ло­ве­че­ско­го мира, духов­но пита­ю­ще­го соби­ра­тель­ную жизнь чело­ве­че­ства. Лич­ная нрав­ствен­ная жизнь чело­ве­ка так­же под­ле­жит это­му духов­но­му воз­дей­ствию сверх­че­ло­ве­че­ско­го Добра, — сло­вом, это выс­шее дей­ствие рас­про­стра­ня­ет­ся на всё спо­соб­ное к его вос­при­я­тию. Отка­зав­шись от вза­и­мо­дей­ствия с совер­шен­ным Доб­ром, чело­век пере­стал бы пони­мать и утвер­ждать себя как суще­ство нрав­ствен­ное, то есть отрек­ся бы от само­го смыс­ла сво­е­го бытия.

Глава 3. Начало религиозного воспитания ребенка. Взгляд Руссо на этот вопрос и его несостоятельность. Вопрос о религиозном мировоззрении, отвечающем основным запросам человеческого духа

Иссле­до­ва­ние источ­ни­ка нрав­ствен­ных стрем­ле­ний и дей­ствий чело­ве­ка пока­за­ло нам, таким обра­зом, что тот корень, из кото­ро­го может вырас­тать кре­пость духа и сча­стье чело­ве­ка, та осно­ва, на кото­рой может опи­рать­ся досто­ин­ство чело­ве­ка и его сила, могу­щая про­ти­во­сто­ять раз­ным соблаз­нам и иску­ше­ни­ям, отрав­ля­ю­щим нашу жизнь, осно­ва самая глу­бо­кая и твер­дая, — это чув­ство боже­ствен­но­го, или рели­ги­оз­ное чув­ство, и на утвер­жде­ние и раз­ви­тие это­го чув­ства и долж­но быть направ­ле­но преж­де все­го всё вни­ма­ние учи­те­лей в деле вос­пи­та­ния чело­ве­ка. Рели­ги­оз­ным вос­пи­та­ни­ем обла­го­ра­жи­ва­ют­ся в самом источ­ни­ке все наклон­но­сти чело­ве­ка, через него он всту­па­ет в обла­да­ние сво­им истин­ным досто­ин­ством. К рели­ги­оз­но­му вос­пи­та­нию при­зы­ва­ли людей и луч­шие писа­те­ли язы­че­ской древ­но­сти. «Что­бы быть доб­рым, — гово­рил Сене­ка, — необ­хо­ди­мо иметь вели­чай­шее бла­го­го­ве­ние к богам». «Отни­ми­те у людей бла­го­го­ве­ние к богам, — гово­рил Цице­рон, — и погиб­нут в мире вер­ность, друж­ба и пре­вос­ход­ней­шая доб­ро­де­тель — спра­вед­ли­вость». Пла­тон точ­но так же в рели­ги­оз­но­сти чело­ве­ка при­зна­вал глав­ное усло­вие его чест­но­сти и спра­вед­ли­во­сти. Рели­гия, таким обра­зом, явля­ет­ся тем сред­ством, кото­рое может вполне сохра­нить обще­ствен­ную жизнь от пол­но­го раз­ло­же­ния и спа­сти чело­ве­че­ство, и для чело­ве­ка явля­ет­ся необ­хо­ди­мым овла­деть ее спа­си­тель­ным ору­жи­ем с дет­ства, так как житей­ская атмо­сфе­ра настоль­ко пол­на бурь и тре­вол­не­ний, что для каж­до­го живу­ще­го в этой атмо­сфе­ре тре­бу­ет­ся дол­го­вре­мен­ная и серьез­ная под­го­тов­ка, что­бы он мог успеш­но вести упор­ную борь­бу с окру­жа­ю­щей нрав­ствен­ной раз­нуз­дан­но­стью. Рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние детей вви­ду это­го состав­ля­ет один из важ­ней­ших вопро­сов, достой­ных вни­ма­ния воспитателей.

Вопрос о рели­ги­оз­ном вос­пи­та­нии раз­ре­ша­ет­ся дале­ко не все­ми педа­го­га­ми в поло­жи­тель­ном смыс­ле. Извест­но, меж­ду про­чим, мне­ние Жан-Жака Рус­со, кото­рое созна­тель­но или бес­со­зна­тель­но раз­де­ля­ет­ся очень мно­ги­ми дру­ги­ми людь­ми, заин­те­ре­со­ван­ны­ми педа­го­ги­че­ским делом. Рус­со пола­га­ет, что ребен­ка не долж­но зна­ко­мить с поня­ти­ем о Боге, Его свой­ствах и Его Про­ви­де­нии, не долж­но зна­ко­мить даже и отро­ка, пото­му что эти поня­тия, для того что­бы быть усво­ен­ны­ми, пред­по­ла­га­ют умствен­ное раз­ви­тие, кото­ро­го не име­ют дети это­го воз­рас­та. Такое мне­ние, как и сле­до­ва­ло ожи­дать, воз­бу­ди­ло про­тив себя силь­ную оппо­зи­цию со сто­ро­ны дру­гих педа­го­гов. И дей­стви­тель­но, горя­чий защит­ник Боже­ствен­но­го в веке неве­рия и воль­но­мыс­лия энцик­ло­пе­ди­стов в дан­ном слу­чае и сам неволь­но попал в ряды сво­их про­тив­ни­ков. Рус­со думал, что мы одним толь­ко путем можем воз­но­сить­ся к Богу, а имен­но — путем рас­суд­ка, кото­рый раз­мыш­ля­ет, ищет, рас­суж­да­ет, дока­зы­ва­ет и разъ­яс­ня­ет. Отсю­да его заклю­че­ние, что преж­де чем учить ребен­ка о Боге и Его дей­стви­ях в мире, нуж­но дождать­ся раз­ви­тия его само­со­зна­ния, когда он будет в состо­я­нии раз­мыш­лять, изыс­ки­вать, рас­суж­дать, дока­зы­вать и разъ­яс­нять; а таким ребе­нок может стать не рань­ше как при­бли­зи­тель­но в 16 или 18 лет.

Разу­ме­ет­ся, если суще­ству­ет такое вза­и­мо­дей­ствие меж­ду чело­ве­че­ской душой и вос­при­я­ти­ем Боже­ства, то тео­рия Рус­со неопро­вер­жи­ма, пото­му что, в самом деле, если Бог досту­пен толь­ко для разу­ма, то зна­ко­мить детей с Боже­ством, когда разум их недо­ста­точ­но раз­вит, было бы вели­чай­шим заблуж­де­ни­ем и похо­ди­ло бы на то, как если бы мы сле­по­го ста­ра­лись позна­ко­мить с раз­но­об­ра­зи­ем цве­тов во все­лен­ной. Но Рус­со допу­стил серьез­ней­шую и непро­сти­тель­ную ошиб­ку, сме­шав две раз­лич­ные вещи, а имен­но: рели­ги­оз­ный инстинкт и разум. На самом деле разум — вовсе не пер­вый и не един­ствен­ный путь к позна­нию Бога. Преж­де него суще­ству­ет еще рели­ги­оз­ный инстинкт, без кото­ро­го разум в дан­ном слу­чае не имел бы ника­ко­го зна­че­ния, не про­ник бы в сфе­ру Боже­ствен­ных вещей по неиме­нию необ­хо­ди­мых дан­ных. В дей­стви­тель­ном суще­ство­ва­нии это­го инстинк­та сомне­вать­ся никак нель­зя: в поль­зу это­го гово­рит факт его ран­не­го про­буж­де­ния в ребен­ке. Малень­кое дитя инстинк­тив­но чув­ству­ет при­сут­ствие Бога в себе и в при­ро­де — в этом так­же не может быть ника­ко­го сомне­ния. Имен­но это обсто­я­тель­ство и явля­ет­ся важ­ным осно­ва­ни­ем для нача­ла рели­ги­оз­но­го вос­пи­та­ния с само­го ран­не­го воз­рас­та чело­ве­ка. Этот инстинкт, пред­став­ля­ю­щий Бога уму и душе дитя­ти неяс­но, но дей­стви­тель­но, необ­хо­ди­мо раз­ви­вать наравне с дру­ги­ми неж­ны­ми и бла­го­род­ны­ми инстинк­та­ми его нату­ры даже с боль­шей забот­ли­во­стью и вни­ма­ни­ем, в силу высо­ты его пред­ме­та и его вели­чай­шей важ­но­сти не толь­ко в жиз­ни вооб­ще, но и в дет­ской жиз­ни. Ребе­нок, как и взрос­лый чело­век, чув­ству­ет в сво­ем нед­ре при­сут­ствие Боже­ствен­но­го. Это тес­ное, таин­ствен­ное обще­ние с Богом, повто­ря­ясь, оду­шев­ля­ет, согре­ва­ет и вос­пи­ты­ва­ет нрав­ствен­ность дитя­ти и рас­по­ла­га­ет его к муже­ствен­ным доб­ро­де­те­лям зре­ло­го воз­рас­та. Оно сооб­ща­ет глу­би­ну всем его есте­ствен­ным доб­рым при­вя­зан­но­стям. Рели­ги­оз­ный инстинкт — это искра Боже­ствен­ная, впо­след­ствии дела­ю­ща­я­ся тем живым и ярким пла­ме­нем, тем све­том, кото­рый осве­ща­ет путь сре­ди нрав­ствен­ной тьмы, той теп­ло­той, кото­рая согре­ва­ет людей от нрав­ствен­но­го холо­да, тем могу­ще­ством, кото­рое воз­вы­ша­ет людей в свя­том вос­хи­ще­нии до небес­ных сеней.

Теперь, гово­ря о раз­ви­тии этой рели­ги­оз­ной искры, живу­щей в душе ребен­ка, мы долж­ны поста­вить себе вопрос: в какой рели­гии мы долж­ны вос­пи­ты­вать его? Ведь рели­ги­оз­ные веро­ва­ния раз­лич­ны, а пото­му и резуль­та­ты вос­пи­та­ния в духе этих веро­ва­ний ока­зы­ва­ют­ся дале­ко не одинаковы.

Реше­ние это­го вопро­са сто­ит в пря­мой зави­си­мо­сти от того, какие цели и зада­чи долж­но пре­сле­до­вать истин­ное воспитание.

Пра­виль­ное вос­пи­та­ние ребен­ка долж­но заклю­чать­ся в направ­ле­нии всех сил и спо­соб­но­стей души к воз­мож­но­му совер­шен­ству. Оно долж­но при­вить ребен­ку то миро­воз­зре­ние, кото­рое дает про­стые и ясные отве­ты на все основ­ные вопро­сы чело­ве­че­ской жиз­ни. В чем состо­ит цель нашей жиз­ни, что такое чело­век — бого­по­доб­ный сын Неба или мимо­лет­ное порож­де­ние зем­ли? Како­во наше назна­че­ние, к чему мы при­зва­ны, чего долж­ны искать — всё это вопро­сы, кото­рые не замед­лят воз­ник­нуть в душе ребен­ка, раз он име­ет созна­ние, что­бы раз­мыш­лять о себе самом и зада­вать­ся каки­ми-либо вопро­са­ми. Поэто­му будет очень худо, если ребе­нок в том воз­расте, когда воз­мож­ны такие вопро­сы, не най­дет отве­та на них там, где он един­ствен­но и ожи­дал их най­ти, — имен­но в рели­гии. Если же основ­ны­ми и, так ска­зать, корен­ны­ми запро­са­ми чело­ве­че­ской мыс­ли и жиз­ни явля­ют­ся рели­ги­оз­ные запро­сы, в кото­рых чело­век стре­мит­ся осмыс­лить всю свою жизнь и дея­тель­ность, то отсю­да с несо­мнен­ной ясно­стью сле­ду­ет, что вос­пи­та­ние при­су­ще­го ребен­ку рели­ги­оз­но­го чув­ства нуж­но про­из­во­дить в той рели­ги­оз­ной систе­ме, в том веро­ва­нии, кото­рое спо­соб­но удо­вле­тво­рять запро­сам пыт­ли­во­го чело­ве­че­ско­го ума и открыть чело­ве­ку уже в дет­стве смысл и цель его жиз­ни. Такой рели­ги­ей, раз­ре­ша­ю­щей с наи­боль­шей пол­но­той загад­ку о чело­ве­ке, и явля­ет­ся хри­сти­ан­ская религия.

Ни одной рели­ги­ей не было выра­же­но с такой ясно­стью, глу­би­ной и убе­ди­тель­но­стью, как в хри­сти­ан­стве, что в устро­е­нии совер­шен­но­го внут­рен­не­го душев­но­го состо­я­ния заклю­ча­ет­ся весь смысл инди­ви­ду­аль­но­го чело­ве­че­ско­го суще­ство­ва­ния, что в посто­ян­ной рабо­те над самим собой с целью очи­стить свои душев­ные помыс­лы и дви­же­ния заклю­ча­ет­ся зада­ча, цель и смысл лич­ной жиз­ни чело­ве­ка от рож­де­ния до гро­бо­вой дос­ки и что толь­ко этим путем он может достиг­нуть покоя, мира и удо­вле­тво­ре­ния, кото­рых жаж­дет и к кото­рым веч­но стремится.

Хри­сти­ан­ство при­нес­ло в мир самое широ­кое поня­тие о совер­шен­стве. Будь­те совер­шен­ны, как Отец ваш небес­ный совер­шен (Мф. 5: 48), гово­рит Боже­ствен­ный Осно­ва­тель хри­сти­ан­ства, то есть пола­гай­те для себя целью без­гра­нич­ное совер­шен­ство или, ина­че, не пола­гай­те для себя в каче­стве конеч­ной цели ника­кой опре­де­лен­ной меры совер­шен­ства, но ста­рай­тесь пре­взой­ти вся­кую опре­де­лен­ную меру, насколь­ко это доз­во­ля­ют даро­ван­ные вам силы. В Боже­ствен­ном лике Хри­ста каж­до­го из нас пора­жа­ет необы­чай­ная целост­ность и гар­мо­нич­ность всех сил и качеств Его души. Неда­ром и самые злей­шие вра­ги хри­сти­ан­ства неволь­но пре­кло­ня­лись пред вели­ча­вым обра­зом Хри­ста и инстинк­тив­но чув­ство­ва­ли в сво­ей душе всю при­вле­ка­тель­ность для чело­ве­ка Его совер­шен­ней­шей жиз­ни. С высо­ты Божье­го сми­ре­ния будешь взи­рать Ты на нескон­ча­е­мые пло­ды, кото­рые поро­ди­ли Твои дея­ния. В отда­лен­ной будущ­но­сти род чело­ве­че­ский будет искать в Тебе обра­за, что­бы по подо­бию его создать свою жизнь, извра­щен­ную пре­врат­но­стя­ми. Ты пре­бу­дешь зна­ме­нем, под кото­рым будут решать­ся судь­бы всех борю­щих­ся. Веч­но живой, тыся­че­крат­но более воз­люб­лен­ный по смер­ти, неже­ли при жиз­ни, Ты пре­бу­дешь кра­е­уголь­ным кам­нем чело­ве­че­ства, так что жела­ю­щие отнять Твое имя у све­та долж­ны будут поко­ле­бать осно­ва­ния све­та! Так вели­че­ствен и неот­ра­зим живой обра­зец хри­сти­ан­ско­го идеала.

И из Свя­щен­но­го Писа­ния мы зна­ем, что Хри­стос в Сво­ем Лице пере­жил истин­ное, бого­угод­ное раз­ви­тие дитя­ти, ука­зав в то же вре­мя на глав­ные чер­ты вся­ко­го вос­пи­та­ния. Кто истин­но чтит Бога, тот истин­но чтит так­же роди­те­лей, ибо Он посту­пил­ся Сво­ею волей и слу­жит все­об­щей нрав­ствен­ной воле — вот та вели­кая исти­на, кото­рая заяв­ле­на Его дет­ством. Отро­ком Он напра­вил сто­пы Свои к свя­тыне — вот дока­за­тель­ства того, что уже в отро­ке может жить созна­ние пре­иму­ще­ствен­ной высо­ты Цар­ства Божия в срав­не­нии с семьей: или вы не зна­ли, что Мне долж­но быть в том, что при­над­ле­жит Отцу Мое­му (Лк. 2, 49), гово­рил Он Сво­им роди­те­лям. Но Его сво­бод­ный дух доб­ро­воль­но под­чи­нял­ся роди­тель­ско­му нака­зу, и Он пошел с роди­те­ля­ми, когда они позва­ли Его с собой из хра­ма. Он пошел в храм — вот обу­че­ние рели­гии; Он сидел сре­ди учи­те­лей — вот ува­же­ние к нау­ке; Он спер­ва слу­шал, а потом спра­ши­вал — вот путь, каким могут и долж­ны усва­и­вать­ся дет­ством духов­ные и Боже­ствен­ные исти­ны. Хри­сти­ан­ство, таким обра­зом, не толь­ко отве­ча­ет на запро­сы чело­ве­че­ско­го духа, но и пред­став­ля­ет нам при­мер — обра­зец истин­ной педа­го­ги­ки. Отсю­да ясно, что рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние детей долж­но быть имен­но хри­сти­ан­ским воспитанием.

Глава 4. Культура религиозного чувства. Приближение к уму и сердцу ребенка объектов сверхчувственного мира. Молитвенное общение с Богом

Куль­ту­ра рели­ги­оз­но­го чув­ства долж­на пре­сле­до­вать две зада­чи. Пер­вая состо­ит в том, что­бы при­бли­зить к уму и серд­цу ребен­ка те объ­ек­ты сверх­чув­ствен­но­го мира, кото­рые будут для него в извест­ные момен­ты источ­ни­ком воз­буж­де­ния сла­дост­ной рели­ги­оз­ной эмо­ции. Вто­рая зада­ча рели­ги­оз­но­го вос­пи­та­ния — научить дитя вхо­дить в живое обще­ние со сверх­чув­ствен­ным миром, про­ще гово­ря, научить его молить­ся. Сде­лать это может рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние и обу­че­ние в семье, чуж­дое тех или иных схо­ла­сти­че­ских зама­шек, каки­ми весь­ма часто вооб­ще стра­да­ет воспитание.

Ни в какую дру­гую пору жиз­ни Бог не быва­ет так бли­зок к чело­ве­ку, как в пери­од дет­ства и отро­че­ства. Бла­го­да­ря силе сво­е­го вооб­ра­же­ния с одной сто­ро­ны и неспо­соб­но­сти к абстракт­но­му мыш­ле­нию с дру­гой, дитя все­го более спо­соб­но антро­по­мор­фи­зи­ро­вать Бога. Оно смот­рит на Боже­ство как на пол­но­ту вся­ко­го добра, кото­рое может про­сти­рать­ся обиль­но на всех, кто толь­ко в нем нуж­да­ет­ся. В силу чисто­ты сво­ей души, ничем еще не испор­чен­ной, дитя как бы сли­ва­ет­ся с этим высо­чай­шим Доб­ром для того, что­бы всем людям сооб­щить Боже­ствен­ное бла­го — всех осчаст­ли­вить. Оно твер­до уве­ре­но, что всё суще­ству­ю­щее зави­сит от Бога, что Бог, что ни дела­ет, дела­ет с доб­рой целью, что ни застав­ля­ет нас делать, застав­ля­ет, имея в виду наше бла­го, что поэто­му сло­во Его, как сло­во исти­ны, необ­хо­ди­мо испол­нить. Эта любовь к Богу и доб­ро­де­те­ли, эта пре­дан­ность Про­мыс­лу Божию утвер­жда­ет­ся в ребен­ке под вли­я­ни­ем тех рас­ска­зов из свя­щен­ной исто­рии, в кото­рых повест­ву­ет­ся о люб­ви Божи­ей к пад­ше­му чело­ве­ку и ко все­му миру. Мы пола­га­ем, что такую зада­чу, имен­но воз­дей­ствие биб­лей­ски­ми рас­ска­за­ми на раз­ви­тие доб­рых чувств в ребен­ке, может с наи­боль­шим успе­хом выпол­нить в семье мать. Жен­щине, в силу ее душев­ной орга­ни­за­ции, все­гда при­над­ле­жит пер­вое место там, где дело каса­ет­ся эмо­ций. Более чут­кая и экс­пан­сив­ная, чем муж­чи­на, она с этой сто­ро­ны сто­ит гораз­до бли­же к ребен­ку и, сле­до­ва­тель­но, ско­рее и успеш­нее может срод­нить его с той обла­стью, где глав­ным обра­зом царит сила чув­ства. Вви­ду это­го мать явля­ет­ся наи­луч­шим про­по­вед­ни­ком веры. И там, где талант­ли­вый учи­тель в состо­я­нии воз­бу­дить лишь инте­рес или в луч­шем слу­чае чув­ство ува­же­ния к объ­ек­ту веры, она спо­соб­на вызвать чув­ство люб­ви и могу­чий порыв сла­дост­но­го рели­ги­оз­но­го вол­не­ния. В живой, оду­шев­лен­ной пере­да­че ею биб­лей­ских повест­во­ва­ний пред умствен­ным взо­ром ребен­ка нач­нут живо вста­вать вели­че­ствен­ные биб­лей­ские собы­тия и наве­ки запе­чат­ле­ют­ся в дет­ской душе. Но при этом не сле­ду­ет созда­вать из сво­их заня­тий нечто похо­жее на урок и не томить ребен­ка рас­ска­зом в тече­ние часа, рав­но как и не подав­лять его мас­сой подробностей.

Самым удоб­ным вре­ме­нем для того, что­бы рели­ги­оз­ный рас­сказ имел наи­боль­шее зна­че­ние для ребен­ка, долж­на быть вечер­няя пора — это пси­хо­ло­ги­че­ски вполне понят­но. В тече­ние дня ребе­нок испы­ты­ва­ет мас­су впе­чат­ле­ний от при­ро­ды, так что к вече­ру он уже как бы уста­ет, утом­ля­ет­ся от этих впе­чат­ле­ний. Тогда вме­сте с поко­ем в при­ро­де снис­хо­дит покой и в его душу. Тогда уже для него не при­вле­ка­те­лен ни тени­стый сад, ни лес, ни поле, оку­тан­ное ноч­ной мглой. Тиши­на вече­ра, мер­ца­ние лам­па­ды у обра­зов, мир­ный свет лам­пы на рабо­чем сто­ле — всё это успо­ка­и­ва­ет его чув­ства, и он неволь­но под­да­ет­ся созер­ца­тель­но­му настро­е­нию. Речь из люби­мых уст о Боге и о чело­ве­ке и об их вза­им­ных отно­ше­ни­ях на про­тя­же­нии целых тыся­че­ле­тий весь­ма бла­го­твор­но дей­ству­ет на малют­ку. Нахо­дясь сам в состо­я­нии пол­но­го доволь­ства и пер­во­быт­ной невин­но­сти, он слы­шит, как Бог, Все­до­воль­ный и Все­б­ла­жен­ный, хочет, что­бы это бла­жен­ство раз­де­ли­ли с Ним конеч­ные суще­ства, вку­сив бес­пе­чаль­ной и бес­смерт­ной жиз­ни. Затем пред умствен­ным взо­ром ребен­ка про­но­сит­ся счаст­ли­вое пре­бы­ва­ние еще пра­вед­ных пер­вых людей в раю — «во Эде­ме на восто­ке», пол­ное радо­сти и лико­ва­ния бес­смерт­ной жиз­ни, когда еще не было ни слез, ни воз­ды­ха­ний, ни болез­ней и стра­да­ний и Сам Веч­ный лицом к лицу бесе­до­вал с ними. Но вот совер­ши­лось гре­хо­па­де­ние, и кар­ти­на меня­ет­ся: чело­век лишил­ся рай­ско­го бла­жен­ства и под­верг­ся про­кля­тию и смерти.

Одна­ко он не погиб совер­шен­но: для него есть надеж­да на спа­се­ние. В сло­вах Божи­их слы­шит­ся ука­за­ние на гря­ду­ще­го Изба­ви­те­ля, и с это­го вре­ме­ни надеж­да на Него выра­жа­ет­ся всё силь­нее и силь­нее. Она состав­ля­ет душу биб­лей­ской исто­рии. За опи­са­ни­ем пото­па сле­ду­ют крат­кие рас­ска­зы о жиз­ни пат­ри­ар­хов. Эти вели­ча­вые седо­вла­сые стар­цы, пасу­щие свои ста­да, живу­щие в шат­рах и сре­ди веч­но­го без­мол­вия пусты­ни бесе­ду­ю­щие с Богом, — бла­го­дар­ная и увле­ка­тель­ная тема. Вре­ме­на Эде­ма как бы воз­вра­ща­ют­ся. Бог сно­ва лицом к лицу бесе­ду­ет с чело­ве­ком у дуба Мам­врий­ско­го, и этот чело­век — Авра­ам. Пред­ме­том их бесед слу­жит бли­жай­ший пото­мок Авра­ама, но за ним уже видит­ся вели­кое потом­ство, из сре­ды кото­ро­го дол­жен прий­ти При­ми­ри­тель. С этой надеж­дой и верой в Гря­ду­ще­го живут и уми­ра­ют вели­кие пат­ри­ар­хи — Авра­ам, Иса­ак, Иаков, Иосиф. Исто­рия евре­ев в Егип­те и пустыне вся долж­на сосре­до­то­чить­ся око­ло лич­но­сти Мои­сея. Даль­ше сле­ду­ет при­ход евре­ев в Пале­сти­ну. Из пале­стин­ской жиз­ни евре­ев мы нахо­дим весь­ма удоб­ным вкрат­це позна­ко­мить дитя с пери­о­дом судей, отме­тив здесь осо­бен­ный про­мы­сел Божий о евре­ях, выдви­га­ю­щий из их сре­ды муд­рых и силь­ных мужей-изба­ви­те­лей вся­кий раз, как они, за укло­не­ние в язы­че­ство, за забве­ние истин­но­го Бога угне­тен­ные теми или ины­ми внеш­ни­ми обсто­я­тель­ства­ми — вра­га­ми, раб­ством и про­чим, сно­ва обра­ща­лись к истин­но­му Богу. Не лиш­ним счи­та­ем так­же сооб­щить ребен­ку исто­рию о Саму­и­ле, о его вос­пи­та­нии и жиз­ни при хра­ме. Даль­ше сле­ду­ет рас­ска­зать о жиз­ни трех царей еврей­ских — Сау­ла, Дави­да и Соло­мо­на в эпо­ху его сла­вы. Здесь осо­бен­но под­чер­ки­ва­ет­ся друж­ба Иона­фа­на и Дави­да и ярко обри­со­вы­ва­ет­ся образ это­го вен­це­нос­но­го поэта.

На сером фоне нече­стия и пороч­но­сти, оку­тав­ших исто­рию раз­де­лив­ших­ся царств, выде­ля­ют­ся обра­зы вели­ких про­ро­ков. Вот перед нами вста­ет Иса­ия, высту­па­ю­щий за оби­жа­е­мых бед­ня­ков, вдов и сирот, скор­бя­щий о нече­стии сво­е­го наро­да, о вза­им­ной зло­бе и враж­де и страст­но ожи­да­ю­щий того вре­ме­ни, когда при­дет Иску­пи­тель, когда все наро­ды соеди­нят­ся в одну вели­кую семью, наста­нет мир на зем­ле и в чело­ве­цех бла­го­во­ле­ние (Лк. 2: 14). За ним вста­ет дру­гая вели­кая и стра­даль­че­ская тень — это Иере­мия, пред­ви­дя­щий неиз­беж­ную гибель сво­е­го наро­да, а потом пла­чу­щий о нем на раз­ва­ли­нах Иеру­са­ли­ма, и одна­ко уте­ша­ю­щий сво­и­ми пись­ма­ми сооте­че­ствен­ни­ков, отво­ди­мых в плен вави­лон­ский. На бере­гах вави­лон­ских рек евреи не забы­ва­ют о сво­ей дале­кой родине. Туда летят их завет­ные думы и жела­ния, и нако­нец царь Кир воз­вра­ща­ет их из пле­на. Жал­кие остат­ки когда-то вели­ко­го наро­да воз­вра­ща­ют­ся к раз­ва­ли­нам род­ной сто­ли­цы и во вто­рой год по при­хо­де пола­га­ют осно­ва­ние хра­му, а потом вос­ста­нав­ли­ва­ют и самый город. Про­хо­дят сто­ле­тия — и нако­нец с бере­гов Иор­да­на раз­да­ет­ся желан­ная весть: про­рок, при­шед­ший из Иудей­ской пусты­ни, воз­ве­ща­ет, что насту­пи­ло новое вре­мя, вре­мя бла­жен­ства и обнов­ле­ния, ибо при­шел Тот, Кото­рый был чая­ни­ем язы­ков, а с Ним при­бли­зи­лось и Цар­ство Божие. Дей­стви­тель­но, вско­ре появ­ля­ет­ся из Наза­ре­та Сын Божий, о рож­де­нии Кото­ро­го на зем­ле анге­лы воз­ве­сти­ли на полях виф­ле­ем­ских. Отсю­да для ребен­ка ста­но­вит­ся совер­шен­но ясно, что Веч­ный не забыл о чело­ве­ке, а испол­нил то, что обе­щал еще пат­ри­ар­хам. Спа­си­тель при­шел на землю.

Разу­ме­ет­ся, мать суме­ет пояс­нить сво­е­му ребен­ку, как люди нуж­да­лись в Спа­си­те­ле, как жаж­да­ли Его при­ше­ствия. Нуж­но было научить их истин­ной жиз­ни, открыть им бла­жен­ство вза­им­ной люб­ви, еди­не­ния и брат­ской помо­щи сво­е­му ближ­не­му. Сколь­ко в исто­рии этой Боже­ствен­ной жиз­ни уро­ков и высо­ких чувств для юной души!

Исто­рия Ново­го Заве­та — это вели­чай­ший инте­рес для ребен­ка и вели­кое сред­ство к раз­ви­тию в нем луч­ших чув­ство­ва­ний и поры­вов. Бла­го­да­ря живой обри­сов­ке обра­за и дел вели­ко­го Учи­те­ля в душе ребен­ка полы­мем раз­го­ра­ет­ся искра люб­ви и состра­да­ния к ближ­не­му. Бла­го­да­ря таким бесе­дам он срод­нит­ся с Боже­ствен­ным лицом Хри­ста Спа­си­те­ля, у него появит­ся глу­бо­кая потреб­ность сбли­зить­ся с Ним, жаж­да молит­вен­но­го обще­ния с Ним, кото­рое помо­жет пере­жить ему всю сла­дость рели­ги­оз­ных эмоций.

Ни в каком дру­гом воз­расте молит­ва как выра­же­ние рели­ги­оз­но­го настро­е­ния не достав­ля­ет столь­ко сча­стья чело­ве­ку, как в дет­ском воз­расте. Для каж­до­го чело­ве­ка в дет­стве как бы веч­но повто­ря­ет­ся та заме­ча­тель­ная еван­гель­ская кар­ти­на, где Хри­стос запре­ща­ет уче­ни­кам пре­пят­ство­вать при­бли­же­нию детей к Нему, а потом обни­ма­ет и бла­го­слов­ля­ет их. Ребе­нок как бы посто­ян­но чув­ству­ет над собой эти бла­го­слов­ля­ю­щие руки, гото­вые защи­тить и помочь ему, созер­ца­ет эти Боже­ствен­ные гла­за, устрем­лен­ные на него с любо­вью, ощу­ща­ет дыха­ние свя­тых уст, изре­ка­ю­щих ему Свое бла­го­сло­ве­ние. И эта кар­ти­на бла­го­слов­ля­ю­ще­го детей Гос­по­да, ясно нари­со­ван­ная в вооб­ра­же­нии ребен­ка, застав­ля­ет его бла­го­го­веть и с без­за­вет­ной довер­чи­во­стью пре­да­вать­ся все­му, что состав­ля­ет волю Божию. Он чув­ству­ет, что Гос­подь — это Суще­ство, Кото­рое все­це­ло оза­бо­че­но мыс­лью о сча­стье людей и, в част­но­сти, о его сча­стье. Поэто­му отно­ше­ние ребен­ка к Богу явля­ет­ся и по уче­нию Хри­ста иде­а­лом отно­ше­ния к Богу взрос­ло­го чело­ве­ка. Под вли­я­ни­ем свя­щен­но­го обра­за Хри­ста малют­ка про­ни­ка­ет­ся все­це­ло аль­тру­и­сти­че­ски­ми чув­ства­ми. Поэто­му толь­ко одним детям и воз­мож­но при­пи­сать бес­ко­рыст­ную искрен­нюю молит­ву за всех людей, за весь мир. При­слу­шай­тесь к молит­ве ребен­ка, вспом­ни­те свое соб­ствен­ное дет­ство, и перед вами раз­вер­нет­ся любо­пыт­ная кар­ти­на осо­бо­го душев­но­го состо­я­ния. Дети с пол­ной верой в воз­мож­ность испол­не­ния про­сят в молит­ве о таких вещах, о каких, напри­мер, молил­ся малень­кий Нико­лень­ка Ирте­нев: «Что­бы Бог дал сча­стья всем, что­бы все были доволь­ны и что­бы зав­тра была хоро­шая пого­да для гуля­нья». Прав­да, конеч­но, что ребе­нок часто молит­ся и о себе, о полу­че­нии сво­их выгод, но здесь для нас важ­но то, что всё это дела­ет­ся с без­за­вет­ной пре­дан­но­стью воле Божи­ей, так что если выра­жен­ное в молит­ве жела­ние и не испол­ня­ет­ся, то это нисколь­ко не нару­ша­ет гар­мо­нию рели­ги­оз­но­го созна­ния ребен­ка. «Это так сего­дня, — дума­ет­ся ему, — ну а зав­тра Он непре­мен­но пошлет мне то, о чем я про­шу». Эта глу­бо­кая вера в Про­мысл Божий впо­след­ствии ста­но­вит­ся той силой, кото­рая дела­ет чело­ве­ка осу­ще­стви­те­лем зало­жен­ных в его душу стрем­ле­ний к люб­ви и доб­ро­де­те­ли, кото­рая все­гда тво­рит чест­ных, бес­ко­рыст­ных тру­же­ни­ков на ниве Господней.

Свет­лое, уми­ро­тво­рен­ное настро­е­ние ребен­ка после молит­вы, гар­мо­ния всех его чувств как след­ствие молит­вен­но­го обще­ния с Богом весь­ма ярко изоб­ра­же­ны Л. Тол­стым в его про­из­ве­де­ни­ях «Дет­ство» и «Отро­че­ство». «После молит­вы, — гово­рит здесь Тол­стой уста­ми Нико­лень­ки Ирте­не­ва, — завер­нешь­ся, быва­ло, в оде­яль­це, на душе лег­ко, свет­ло и отрад­но; одни меч­ты гонят дру­гие — но о чем они? Они неуло­ви­мы, но испол­не­ны чистой любо­вью и надеж­да­ми на свет­лое сча­стье… Вер­нут­ся ли когда-нибудь, — спра­ши­ва­ет он даль­ше, — та све­жесть, без­за­бот­ность, потреб­ность люб­ви и сила веры, кото­ры­ми обла­да­ешь в дет­стве? Где те горя­чие молит­вы? Где луч­ший дар — те чистые сле­зы уми­ле­ния? При­ле­тал ангел-уте­ши­тель, с улыб­кой ути­рал сле­зы эти и наве­вал гре­зы неис­пор­чен­но­му дет­ско­му вооб­ра­же­нию». Такая сла­дост­ность рели­ги­оз­но­го настро­е­ния у детей вполне понят­на. Какое, в самом деле, огром­ное сча­стье знать, что воз­ле тебя нахо­дит­ся все­б­ла­гий и все­мо­гу­щий Бог, кото­рый любит тебя и готов испол­нять все твои жела­ния — всё, о чем ты ни попро­сишь! Какая радость в этом успо­ко­и­тель­ном созна­нии проч­но­го убе­жи­ща, неиз­мен­ной защи­ты, бес­смерт­но­го покро­ви­тель­ства! Сча­стье этой дет­ской веры еще не нару­ша­ет ни одна скеп­ти­че­ская мысль, ни одно сомне­ние по пово­ду того, о чем так внят­но гово­рит серд­цу горя­чее чув­ство и пыл­кое вооб­ра­же­ние. О таком вели­ком сча­стье и душев­ном упо­ко­е­нии, какие достав­ля­ет ребен­ку эта бла­жен­ная довер­чи­вость Боже­ствен­но­му авто­ри­те­ту и все­му, что к нему отно­сит­ся, нам, взрос­лым, вку­сив­шим скуч­ной про­зы жиз­ни и втя­нув­шим­ся в нее, при­хо­дит­ся лишь меч­тать. Вспом­ним хотя бы того же Нико­лень­ку у Тол­сто­го — какое бла­жен­ство пере­жи­вал он, по его соб­ствен­но­му при­зна­нию, перед и после Таин­ства Испо­ве­ди! «Ко мне, — гово­рит он, — воз­вра­ти­лось перед испо­ве­дью чув­ство бла­го­го­вей­но­го тре­пе­та, кото­рое я испы­ты­вал утром при мыс­ли о пред­сто­я­щем таин­стве. Я даже нахо­дил насла­жде­ние в созна­нии это­го состо­я­ния и ста­рал­ся удер­жать его». Затем он при­бав­ля­ет: «Я про­был не более пяти минут в бабуш­ки­ной ком­на­те (где испо­ве­до­вал свя­щен­ник), но вышел отту­да счаст­ли­вым». Одна­ко он забыл ска­зать на испо­ве­ди про один грех и при­нуж­ден был испо­ве­до­вать­ся вто­рич­но. «После этой вто­рой испо­ве­ди, — рас­ска­зы­ва­ет Нико­лень­ка, — я был совер­шен­но счаст­лив, сле­зы сча­стья под­сту­па­ли мне к гор­лу… Я чув­ство­вал, что насла­жда­юсь чув­ством умиления».

А сколь­ко сча­стья быва­ет у ребен­ка, когда его берут с собой в храм Божий! Стран­но было бы и уди­ви­тель­но, если бы кто стал отри­цать вос­пи­та­тель­ное зна­че­ние свя­тых минут пре­бы­ва­ния ребен­ка в хра­ме за бого­слу­же­ни­ем. Бого­слу­же­ние вли­я­ет на детей толь­ко внеш­ней сво­ей сто­ро­ной. Впе­чат­ле­ние созда­ет­ся толь­ко бла­го­ле­пи­ем и кра­со­той цер­ков­но­го бого­слу­же­ния. Смысл же его еще почти недо­сту­пен быва­ет для ребен­ка. Воз­дей­ствие про­ис­хо­дит имен­но бла­го­да­ря врож­ден­но­му для чело­ве­ка чув­ству изящ­но­го, то есть спо­соб­но­сти сочув­ство­вать все­му пре­крас­но­му и избе­гать все­го без­об­раз­но­го. Хри­сти­ан­ское бого­слу­же­ние сво­ей гар­мо­нич­но­стью раз­ви­ва­ет в детях это чув­ство. Для ребен­ка откры­ва­ет­ся в нем высо­та и чисто­та даже самой идеи хри­сти­ан­ско­го бого­слу­же­ния. Неза­мет­но для него эта кра­со­та и гар­мо­нич­ность обод­ря­ет ребен­ка, вли­ва­ет в него жиз­нен­ную све­жую струю, укреп­ля­ет луч­шие сто­ро­ны его начи­на­ю­ще­го свое раз­ви­тие «я». Хри­сти­ан­ское бого­слу­же­ние стро­го­стью сво­их форм, выдер­жан­но­стью до самых незна­чи­тель­ных подроб­но­стей все­ля­ет в суще­ство ребен­ка нечто ана­ло­ги­че­ское, сво­е­го рода урав­но­ве­шен­ность, при­зы­ва­ет его любить исти­ну, все­гда обна­ру­жи­вать ее и вопло­щать в себе тре­бо­ва­ния при­рож­ден­но­го ему нрав­ствен­но­го зако­на. Пусть здесь худо­же­ствен­ная сто­ро­на цер­ков­ной обряд­но­сти будет дей­ство­вать преж­де все­го на эсте­ти­че­скую спо­соб­ность детей. Всё рав­но, в силу тес­ной свя­зи этой спо­соб­но­сти с рели­ги­оз­ной, она непре­мен­но долж­на воз­дей­ство­вать и на их рели­ги­оз­ные чув­ства. Ведь истин­но худо­же­ствен­ным, в сущ­но­сти, может быть толь­ко рели­ги­оз­ное, дей­стви­тель­но высо­кое, кра­со­та незем­ная, боже­ствен­ная. Образ­цом таких имен­но худо­же­ствен­ных созда­ний и явля­ет­ся хри­сти­ан­ское бого­слу­же­ние. Оно, явля­ясь фор­мой для воз­вы­шен­но­го содер­жа­ния, не име­ет в себе ниче­го пусто­го или нечи­сто­го, лег­ко­мыс­лен­но­го и потвор­ству­ю­ще­го стра­стям чело­ве­че­ским, лас­ка­ю­ще­го лишь слух или зре­ние и раз­вра­ща­ю­ще­го душу. Всё худо­же­ствен­ное здесь вме­сте с тем и стро­го нрав­ствен­но, что так часто отсут­ству­ет, напри­мер, в свет­ском искус­стве, где под кра­си­вой фор­мой неред­ко пред­ла­га­ет­ся дале­ко не без­упреч­ное содер­жа­ние. Пото­му-то хри­сти­ан­ское бого­слу­же­ние и может вос­пи­ты­вать в душе ребен­ка одни лишь доб­рые наклон­но­сти и поры­вы. В хра­ме его чистая, вос­при­им­чи­вая и живая душа не может не про­ник­нуть­ся чув­ством бла­го­го­ве­ния, когда все сто­я­щие здесь бла­го­го­вей­но молят­ся. Здесь про­ис­хо­дит пси­хи­че­ское воз­дей­ствие бла­го­го­вей­но настро­ен­ных людей на его душу. Чув­ство уми­ле­ния при­сут­ству­ю­щих в хра­ме в вели­кие хри­сти­ан­ские празд­ни­ки, осо­бен­но в дни Страст­ной сед­ми­цы, непо­сред­ствен­но и непро­из­воль­но пере­да­ет­ся и ребен­ку. Его серд­це не может не ощу­щать радост­но­го тре­пе­та, напри­мер, в свет­лый день Свя­той Пас­хи, когда серд­ца всех веру­ю­щих, ко все­му уже отно­ся­щих­ся созна­тель­но, в рели­ги­оз­ном вос­тор­ге поют: Хри­стос воскресе!

Все важ­ней­шие собы­тия из жиз­ни Гос­по­да Иису­са Хри­ста и Его Пре­чи­стой Мате­ри, вспо­ми­на­е­мые в важ­ней­шие хри­сти­ан­ские празд­ни­ки и вос­пе­ва­е­мые тор­же­ствен­но в хра­ме Божи­ем, с само­го мла­ден­че­ства запе­чат­ле­ва­ют­ся не толь­ко в памя­ти, но и глав­ным обра­зом в серд­це детей.

Ожи­да­ние како­го-нибудь празд­ни­ка у ребен­ка все­гда как бы свя­зы­ва­ет­ся с ожи­да­ни­ем како­го-то име­ю­ще­го совер­шить­ся чуда. Такое ожи­да­ние осо­бен­но быва­ет силь­но и напря­жен­но нака­нуне празд­ни­ков Рож­де­ства Хри­сто­ва и Пас­хи. Детям тогда кажет­ся, что чудо посте­пен­но надви­га­ет­ся, гото­вое вот-вот рас­крыть свою тай­ну, что­бы согреть и оза­рить суще­ство­ва­ние всех людей каким­то неве­до­мым сча­стьем, что дол­жен прий­ти кто-то свет­лый, даю­щий радость и воз­рож­да­ю­щий к новой жиз­ни. Это желан­ное при­ше­ствие чует­ся ими и в ярком мер­ца­нии зим­них звезд в дале­ком небе, и в дыха­нии весен­не­го ветер­ка, и в пер­вых про­буж­де­ни­ях утрен­ней зари, и в тор­же­ствен­ном гуле коло­ко­лов. Эти свет­лые, свя­тые впе­чат­ле­ния и пере­жи­ва­ния состав­ля­ют вели­кое при­об­ре­те­ние для ребен­ка, это опы­ты зарож­да­ю­щей­ся духов­ной жиз­ни — свя­тые чув­ства обще­ния с Богом. Кто не при­об­рел этих духов­ных сокро­вищ, не ощу­щал этих радост­ных пере­жи­ва­ний в дет­стве, тому быва­ет очень труд­но потом при­об­ре­сти их. Эти вос­тор­жен­но-радост­ные настро­е­ния дет­ства, когда ребе­нок быва­ет пре­ис­пол­нен любо­вью, когда его душа в этом любов­ном поры­ве хоте­ла бы вме­стить в себя весь мир, настоль­ко силь­ны, бла­го­дат­ны и живу­чи, что память о них не изгла­жи­ва­ет­ся до глу­бо­кой ста­ро­сти. Эти свет­лые вос­по­ми­на­ния име­ют огром­ное зна­че­ние в жиз­ни, смяг­чая серд­ца людей, делая их спо­соб­ны­ми к брат­ско­му еди­не­нию меж­ду собой и к искрен­ней люб­ви. Они как бы сно­ва дела­ют людей детьми, сно­ва воз­вра­ща­ют их в эти свя­тые дни дет­ства. «Счаст­ли­вая, невоз­вра­ти­мая пора, — вос­кли­ца­ет Л. Тол­стой, вспо­ми­ная вре­мя сво­е­го дет­ства, бога­то­го момен­та­ми радост­ных рели­ги­оз­ных ощу­ще­ний, — как не любить, не леле­ять вос­по­ми­на­ния о ней».

Глава 5. Результаты религиозного воспитания. Крайности религиозного миропонимания и их отражение на воспитании

Дело рели­ги­оз­но­го вос­пи­та­ния весь­ма пло­до­твор­но отра­жа­ет­ся на ребен­ке. Дока­за­тель­ством это­го может слу­жить прак­ти­ка вос­пи­та­ния в тех семьях, где обра­ща­ет­ся глав­ное вни­ма­ние на куль­ту­ру рели­ги­оз­но­го чув­ства. Такая прак­ти­ка нашла свое отра­же­ние и в про­из­ве­де­ни­ях выда­ю­щих­ся рус­ских писа­те­лей. Так, напри­мер, при­пом­ним тип Лизы в «Дво­рян­ском гнез­де» И.С. Тур­ге­не­ва. Здесь автор, опи­сы­вая дет­ство Лизы, геро­и­ни рома­на, гово­рит, что на ее рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние повли­я­ла осо­бен­но ста­руш­ка няня. Она рас­ска­зы­ва­ла ей о Пре­свя­той Бого­ро­ди­це, жития отшель­ни­ков, муче­ни­ков, «гово­ри­ла важ­но и сми­рен­но». «Лиза ее слу­ша­ла, и образ вез­де­су­ще­го, все­зна­ю­ще­го Бога с какой-то слад­кой силой втес­нял­ся в ее душу… а Хри­стос ста­но­вил­ся ей чем-то близ­ким, зна­ко­мым, чуть не род­ным; она и молить­ся ее выучи­ла». Вли­я­ние тако­го вос­пи­та­ния не оста­лось бес­плод­ным для Лизы в ее после­ду­ю­щей жиз­ни. «Она, — рас­ска­зы­ва­ет Тур­ге­нев, — (и после смер­ти няни) по-преж­не­му… моли­лась с насла­жде­ни­ем, с каким-то сдер­жан­ным и стыд­ли­вым поры­вом». И нель­зя, нам дума­ет­ся, ничем объ­яс­нить ее в выс­шей сте­пе­ни прав­ди­вой жиз­ни и чест­но­го пове­де­ния, напри­мер, в отно­ше­нии к Лаврец­ко­му и его жене, как имен­но ее рели­ги­оз­ным воспитанием.

Гово­ря о рели­ги­оз­ном вос­пи­та­нии вне шко­лы, мы долж­ны заме­тить, что это дело тре­бу­ет вели­чай­шей осмот­ри­тель­но­сти. Здесь тре­бу­ет­ся, так ска­зать, нрав­ствен­ная осто­рож­ность, рели­ги­оз­ная чут­кость, что­бы не иско­вер­кать дет­ской души на всю жизнь и не погу­бить ее окон­ча­тель­но. При­пом­ним, к при­ме­ру, Софи из рас­ска­за И.С. Тур­ге­не­ва «Страш­ная исто­рия». Для этой про­вин­ци­аль­ной барыш­ни рели­ги­оз­ные стрем­ле­ния состав­ля­ют всё — весь смысл жиз­ни. «Лицо у этой девуш­ки было совсем дет­ское… голу­бые глаз­ки гля­де­ли вни­ма­тель­но, почти изум­лен­но, точ­но они нача­ли заме­чать что-то для них неожи­дан­ное. Общее впе­чат­ле­ние, про­из­во­ди­мое этой девуш­кой, было не то что­бы болез­нен­ное, но зага­доч­ное… Жалость воз­буж­да­ла эта моло­дая, серьез­ная, насто­ро­жен­ная жизнь — Бог веда­ет поче­му!..» «Не от зем­ли сей», — дума­лось про нее, хотя в выра­же­нии лица у нее не было ниче­го иде­аль­но­го. Она не инте­ре­су­ет­ся ни заму­же­ством, ни раз­вле­че­ни­я­ми и дума­ет толь­ко о боже­ствен­ном — сло­вом, она, без­услов­но, чело­век рели­ги­оз­ный. Батюш­ка ее духов­ный гово­рит ей, что она долж­на делать, но ей нужен такой настав­ник, кото­рый сам бы пока­зал на деле, как жерт­ву­ют собой. Она, оче­вид­но, одна из тех натур, кото­рые пре­да­ны не столь­ко Богу, сколь­ко тем, кого они счи­та­ют сосу­да­ми Боже­ства. Такие люди ско­рей все­го уйдут в какую-нибудь мисти­че­скую сек­ту, как и Софи, кото­рая в кон­це кон­цов ста­но­вит­ся спут­ни­цей выжив­ше­го из ума юро­ди­во­го. Когда семье уда­лось отыс­кать эту заблуд­шую овцу, она пожи­ла недол­го и умер­ла «мол­чаль­ни­цей».

Мож­но дога­дать­ся, какое рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние полу­чи­ла Софи. У ней не было разум­но­го, осмыс­лен­но­го рели­ги­оз­но­го чув­ства. Рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние яви­лось для нее гибе­лью в силу того, что в ее созна­ние внед­ри­ли пред­став­ле­ние о хри­сти­ан­ской вере толь­ко как о рели­гии чув­ства, допус­ка­ю­щей «веру вся­ко­му духу», хотя бы он про­ис­хо­дил и от лже­про­ро­ков, чего осо­бен­но силь­но запо­ве­дал осте­ре­гать­ся свя­той апо­стол люб­ви Иоанн Бого­слов (1 Ин. 4: 1).

Лите­ра­ту­ра нема­ло пред­став­ля­ет нам и дру­гих подоб­ных послед­ствий непра­виль­но­го рели­ги­оз­но­го вос­пи­та­ния; тако­ва, напри­мер, девуш­ка Аглая Вече­ре­ева из пове­сти Дани­лев­ско­го «Девя­тый вал». Эта девуш­ка явля­ет­ся так­же весь­ма зага­доч­ным типом. Она не видит ника­ко­го смыс­ла в насто­я­щей жиз­ни, раз все­му один конец. Вви­ду это­го она зави­ду­ет умер­шим и не пони­ма­ет, поче­му это нуж­но беречь жизнь, раз всё недол­го­веч­но — и моло­дость, и сча­стье, и надеж­ды. В зале сво­е­го соб­ствен­но­го бар­ско­го дома она вооб­ра­жа­ет себя «навер­ху высо­кой горы. Лес, све­жий воз­дух, ска­лы… да мало ли еще что. И тиши­на, такая тиши­на… чудес­ное дале­кое синее небо… А в небе свет­лые, с голу­бы­ми кры­лья­ми и с огнен­ны­ми меча­ми, анге­лы… Зем­ли не вид­но… да, впро­чем, на зем­лю нече­го и смот­реть. Нет на ней ниче­го уте­ши­тель­но­го… Обман, пре­да­тель­ство, алч­ность силь­ных и бес­при­ют­ное горе голод­ных и бедняков».

Аглая, по-види­мо­му, полу­чи­ла рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние. Она чита­ет Четьи-Минеи для сво­ей мате­ри. Биб­лия — ее люби­мая кни­га. «Одна­жды, — рас­ска­зы­ва­ет нам сама Аглая, — еще ребен­ком, про­ез­дом в мона­стырь к покой­ной бабуш­ке, я ноче­ва­ла с мате­рью на бед­ном посто­я­лом дво­ре… Было лето… Све­тил ярко пол­ный месяц. Спать мне не хоте­лось… лежать надо­е­ло… Я вста­ла, взя­ла со сто­ла от мате­ри эту кни­гу (Биб­лию) и при све­те меся­ца ста­ла читать ее на окне… И с той поры брат, про­дан­ный род­ны­ми бра­тья­ми, не поки­да­ет моих мыс­лей… Чуть стем­не­ет, во мра­ке мне так и чудит­ся бед­ный, пре­да­тель­ски бро­шен­ный в тем­ни­цу Иосиф… И я молюсь… Да и как не молить­ся? Люди в пер­вые века для молит­вы бро­са­ли все и ухо­ди­ли в пустыню…»

Что за при­чи­на рели­ги­оз­но-пес­си­ми­сти­че­ско­го настро­е­ния девушки?

На это мы можем отве­тить сло­ва­ми ее отца — при­мер мате­ри. Это мать безум­ная. «Нача­лось с того, что она ста­ла затво­рять­ся в даль­ние ком­на­ты, окру­жая себя захо­жи­ми монаш­ка­ми и вся­ки­ми попро­шай­ка­ми. Как тут было девоч­ке не сой­ти с ума… Каков был при­мер для Аглаи? Это­го мало. Мать пове­зет ее яко­бы в Моск­ву или Петер­бург, а очу­тит­ся где-нибудь в мона­сты­ре». Аглая слиш­ком мно­го дума­ла. «Груст­ный семей­ный раз­лад рано воз­бу­дил любо­пыт­ство и горь­кое раз­ду­мье в наблю­да­тель­ном, сосре­до­то­чен­ном и пыл­ком ребен­ке. Ее искрен­няя печаль и под­час неволь­ные, необъ­яс­ни­мые сле­зы сде­ла­ли ее поне­мно­гу дру­гом и пове­рен­ным ее мате­ри. Аглая вез­де ее сопро­вож­да­ла. Осо­бен­но ей понра­вил­ся дале­кий лес­ной скит бабуш­ки Сусан­ны. Здесь-то худень­кая, быст­ро­гла­зая и посто­ян­но мол­ча­ли­вая девуш­ка ста­ла ни с того ни с сего — уеди­нять­ся от всех… вгля­ды­вать­ся во все окру­жа­ю­щее, отыс­ки­вая раз­ре­ше­ния тяж­ких, мучив­ших ее вопро­сов и сомне­ний… Ста­ла укло­нять­ся от деви­че­ских игр и меч­тать о гре­хо­па­де­нии бед­но­го мира и о веч­ной молит­ве за него и при­шла нако­нец к мыс­ли о монастыре».

Ребе­нок этот, по спра­вед­ли­во­му заме­ча­нию Фро­сень­ки, подру­ги Аглаи, — дра­го­цен­ный клад, толь­ко клад этот лежал на дне тем­но­го колод­ца. Мрач­ные взгля­ды Аглаи на жизнь и на зем­лю яви­лись у нее не пло­дом зна­ния этой жиз­ни, а были слу­чай­ны­ми, наве­ян­ны­ми ей от дру­гих. Ее, наобо­рот, даже тща­тель­но ста­ра­лись отстра­нить от жиз­ни и ее радо­стей и пока­зы­ва­ли лишь одни ее мрач­ные сто­ро­ны. Неуди­ви­тель­но поэто­му, что мона­ше­ское настро­е­ние Аглаи ока­за­лось весь­ма непроч­ным. Быть может, мать Аглаи и созна­ва­ла эту непроч­ность, бес­поч­вен­ность убеж­де­ний сво­ей доче­ри, но, погу­бив уже одно­го ребен­ка, предо­ста­вив дру­гим забо­тить­ся о нем, забав­лять его, а потом и учить, и поняв нако­нец всю пусто­ту и всё ничто­же­ство сво­ей жиз­ни как мате­ри и жены, она уже покля­лась по-сво­е­му спа­сти хотя свою дочь, на кото­рую до смер­ти сына Воло­ди обра­ща­ла еще мень­ше вни­ма­ния. Боясь, оче­вид­но, что­бы из ее доче­ри не вышел такой же тип, как и сама она, если Аглая вый­дет замуж за нра­вив­ше­го­ся ей очень умно­го и чест­но­го Вет­лу­ги­на, Вече­ре­ева реши­ла насиль­но заса­дить свою Аглаю за мона­стыр­ские сте­ны. Но более печаль­ной, выра­жа­ясь пря­мее, более непро­сти­тель­ной ошиб­ки еще не дела­ли те, от кого зави­сит сча­стье детей.

Тщет­но Аглая, в кото­рой начал про­сы­пать­ся под вли­я­ни­ем умных речей Вет­лу­ги­на инте­рес к зем­ной жиз­ни, про­си­ла свою мать: «Дай­те наду­мать­ся, дай­те хоть вдо­воль… напла­кать­ся… я жить, мамоч­ка, хочу — жить!..» Ее не слу­ша­ли… Ее мыс­ли пута­лись, сон бежал от глаз, она была убита…

Она моли­лась… Но раз­ве это были те молит­вы, кото­рые осве­жа­ют и так под­ни­ма­ют душу?! Она взы­ва­ла к Богу о тер­пе­нии… она шеп­та­ла канон, а ей сами собой при­по­ми­на­лись сти­хи поэта: «Свя­тым захо­чет ли молить­ся, а серд­це молит­ся ему». В бес­сон­ные, тем­ные ночи, в сле­зах и в безум­ной, отча­ян­ной тос­ке она лома­ла руки, зары­ва­ла голо­ву в подуш­ки и тихо шеп­та­ла: «Иску­ше­ние! Боже, отго­ни его от меня!» Она при­по­ми­на­ла име­на угод­ни­ков Божи­их, свое дет­ство, сове­ты мате­ри — ничто не помо­га­ло… «Во мра­ке ночи перед ней пря­мо он свер­кал, неот­ра­зи­мый, как кинжал!»

Нам изве­стен печаль­ный финал всех этих деви­чьих тер­за­ний. «Ноч­ной сто­рож впо­след­ствии рас­ска­зы­вал, что от бал­ко­на перед рас­све­том про­шло что-то в белом. Пас­ту­хи на лугу слы­ша­ли плеск воды у крутизны».

Сюжет «Девя­то­го вала» пред­став­ля­ет собой весь­ма скорб­ную и вме­сте прав­до­по­доб­ную кар­ти­ну. Край­ность рели­ги­оз­но­го миро­по­ни­ма­ния как след­ствие тех или иных жиз­нен­ных усло­вий — обыч­ное явле­ние в нашей в извест­ном смыс­ле некуль­тур­ной, захо­луст­ной жиз­ни. Исти­ны хри­сти­ан­ские, вос­при­ни­ма­е­мые узким, одно­сто­рон­ним, пес­си­ми­сти­че­ским миро­воз­зре­ни­ем, как в дан­ном при­ме­ре, дела­ют­ся без­жиз­нен­ны­ми исти­на­ми, и Хри­стос, при­шед­ший обно­вить мир и вне­сти в него новую струю через упо­ря­до­че­ние обще­ствен­ных отно­ше­ний вели­кой силой люб­ви, дела­ет­ся людь­ми тако­го жиз­не­по­ни­ма­ния про­по­вед­ни­ком смер­ти, а не жиз­ни. Соглас­но миро­воз­зре­нию таких духов­но-нрав­ствен­ных уро­дов, как мать Аглаи, Хри­стос не в мир идет, а бежит от мира, ибо мир есть зло и тьма. И вот в этом-то пес­си­ми­сти­че­ски хри­сти­ан­ском духе, духе смер­ти, вос­пи­та­ли Аглаю.

Меж­ду тем хри­сти­ан­ская рели­гия — не есть рели­гия смер­ти. Прав­да, она гово­рит нам о мире, что он полон зла, но она же при­зы­ва­ет и на борь­бу с миро­вым злом. Борь­ба эта долж­на состо­ять вовсе не в отвра­ще­нии от греш­но­го чело­ве­че­ства, не в бег­стве от него и не в само­за­мкну­то­сти, как дума­ла Аглая, научен­ная сво­ей мате­рью. Борь­ба эта долж­на состо­ять в дея­тель­ной люб­ви и само­от­вер­же­нии лич­но­сти ради бла­га дру­гих людей, в уси­ли­ях пре­вра­тить самое зло в доб­ро и чело­ве­ка-зве­ря пре­об­ра­зо­вать в чело­ве­ка — агн­ца непо­роч­на, в бого­нос­ца. Вос­пи­та­тель дол­жен все­гда пом­нить, что хри­сти­ан­ство, как рели­гия сча­стья и люб­ви, не отни­ма­ет у чело­ве­ка его чистых радо­стей, не запо­ве­ду­ет ему совер­шен­но убе­гать от закон­ных насла­жде­ний бла­го­на­стро­ен­ной мыс­ли и доб­ро­го чув­ства. Оно снис­хо­ди­тель­но про­сти­ра­ет к чело­ве­ку свою обод­ря­ю­щую руку вся­кий раз, когда ему гро­зит опас­ность паде­ния, когда чисто­та его серд­ца под­вер­га­ет­ся испы­та­нию, когда окру­жа­ю­щий его поток насла­жде­ний отрав­ля­ет его жизнь и рас­тле­ва­ет серд­це. Оно оду­шев­ля­ет его тогда живым чув­ством бли­зо­сти Бога, устрем­ля­ет взор на дру­же­ствен­ный, все­про­ща­ю­щий лик наше­го Спа­си­те­ля; оно учит чело­ве­ка почер­пать из небес­но­го свет­ло­го источ­ни­ка, теку­ще­го в живот веч­ный, чистые радо­сти веры, невин­но­сти, душев­но­го мира и спа­си­тель­ной любви.

Вви­ду тако­го пони­ма­ния хри­сти­ан­ства как рели­гии све­та и радо­сти, как рели­гии жиз­ни «дитя долж­но рас­ти и вос­пи­ты­вать­ся в свет­лом настро­е­нии духа; уче­ние о паде­нии, о наслед­ствен­ном гре­хе и тому подоб­ном не долж­но быть сооб­ще­но ему так, что­бы в дет­ском серд­це неесте­ствен­но раз­ви­лось чув­ство гре­хов­но­сти и бес­си­лия и что­бы дитя ста­ло вести себя так, как каю­щий­ся греш­ник, пора­жа­е­мый созер­ца­ни­ем сво­их немо­щей. Если видишь, гово­рит один аскет, моло­до­го чело­ве­ка, [преж­де­вре­мен­но] лезу­ще­го на небо, взяв за ногу, брось его на землю»9.

Заключение. Религиозная вера как регулятор и основа жизни личности

Мы рас­смот­ре­ли вос­пи­та­ние ребен­ка в пер­вый пери­од его жиз­ни — дошколь­ный, а так­же кос­ну­лись и вооб­ще семей­но­го вос­пи­та­ния, отме­тив отча­сти те послед­ствия, какие может иметь то или иное направ­ле­ние тако­го вос­пи­та­ния. Мы стре­ми­лись пока­зать, что ребе­нок по сво­е­му духов­но­му состо­я­нию может вос­при­ни­мать окру­жа­ю­щий мир и само­го себя толь­ко в систе­ме гото­во­го миро­со­зер­ца­ния, а имен­но — рели­ги­оз­но­го, в кото­ром его вос­пи­ты­ва­ют, пото­му что дру­го­го, соб­ствен­но­го миро­воз­зре­ния у него еще нет и быть не может. Но рели­ги­оз­ное миро­воз­зре­ние, под руко­вод­ством кото­ро­го един­ствен­но и могут успеш­но раз­ви­вать­ся все духов­ные силы ребен­ка, не есть совер­шен­но чуж­дое ему миро­воз­зре­ние. Каж­дый чело­век обла­да­ет неко­то­рой внут­рен­ней спо­соб­но­стью — инту­и­ци­ей, посред­ством кото­рой он вос­при­ни­ма­ет мир сверх­чув­ствен­ный. Эту инту­и­цию мож­но вос­пи­ты­вать, раз­ви­вать в чело­ве­ке путем посто­ян­но­го упраж­не­ния или ослаб­лять, игно­ри­руя ее зна­че­ние. Без этой спо­соб­но­сти, без этой инту­и­ции, без рели­ги­оз­ной потреб­но­сти, живу­щей в чело­ве­ке, не появи­лась бы ника­кая рели­гия, даже самая низ­шая из ее форм, как без спо­соб­но­сти к речи не воз­ник­ла бы ни одна из исто­ри­че­ских форм языка.

Рели­ги­оз­ная вера явля­ет­ся извест­ным состо­я­ни­ем чело­ве­че­ско­го духа, осо­бен­но­стью его пси­хи­че­ской орга­ни­за­ции, заклю­ча­ю­щей­ся в стрем­ле­нии его к Бес­ко­неч­но­му Суще­ству. Рели­ги­оз­ная вера ребен­ка хотя и суще­ству­ет в его душе лишь в зачат­ке, но тем не менее состав­ля­ет неотъ­ем­ле­мый атри­бут его субстанции.

В свя­зи с рели­ги­оз­ны­ми пред­став­ле­ни­я­ми о Боже­стве нахо­дит­ся и всё пове­де­ние ребен­ка, и его чая­ния. Он отно­сит­ся к Богу по внут­рен­не­му созна­нию, что бес­ко­неч­ный, все­мо­гу­щий Бог есть достой­ный пред­мет люб­ви, к Кото­ро­му он дол­жен отно­сить­ся с пол­ным дове­ри­ем, сми­ре­ни­ем и бла­го­го­ве­ни­ем. Отсю­да, чем более ребе­нок созна­ет свои нрав­ствен­ные обя­зан­но­сти к Богу и стре­мит­ся все­ми сила­ми выпол­нить их, тем более и силь­нее раз­ви­ва­ет­ся в нем спра­вед­ли­вая любовь, а коль ско­ро серд­це его пол­но люб­ви, то есте­ствен­но, что он все­гда будет искрен­но, чест­но отно­сить­ся к дру­гим людям, создан­ным по обра­зу Божию.

Бла­го­да­ря имен­но рели­ги­оз­но­му вос­пи­та­нию в семье все позна­ния ребен­ка о себе самом и о внеш­нем мире как бы кон­цен­три­ру­ют­ся в рели­гии и в ней полу­ча­ют свой выс­ший смысл и зна­че­ние. И это вполне есте­ствен­но и закон­но, пото­му что стрем­ле­ние ребен­ка к дости­же­нию истин­ных зна­ний о мире не может быть осу­ществ­лен­ным вне свя­зи с основ­ной, суб­стан­ци­о­наль­ной исти­ной, то есть исти­ной о Боге.

В дошколь­ный пери­од вос­пи­та­ния в созна­нии ребен­ка, таким обра­зом, пола­га­ет­ся осно­ва­ние того миро­воз­зре­ния, кото­рое несет в себе такую нрав­ствен­ную силу, что смо­жет помочь чело­ве­ку в после­ду­ю­щей жиз­ни одер­жи­вать верх над раз­лич­ны­ми отри­ца­тель­ны­ми вея­ни­я­ми духа вре­ме­ни, уси­лен­но стре­мя­щи­ми­ся ото­рвать его от жиз­ни в Боге и для Бога. Здесь дает­ся чело­ве­ку то, что мож­но вполне счи­тать осно­вой чело­ве­че­ской жиз­ни и дея­тель­но­сти, — это рели­ги­оз­ная вера, сти­мул добра и залог душев­но­го спо­кой­ствия, кото­рое по уче­нию Еван­ге­лия явля­ет­ся нача­лом Цар­ства Божия. Жизнь как все­го обще­ства, так и каж­до­го чело­ве­ка в отдель­но­сти без этой веры немыс­ли­ма или, по мень­шей мере, бес­смыс­лен­на, что вполне под­твер­жда­ет­ся фак­та­ми из жиз­ни так назы­ва­е­мых серьез­ных, после­до­ва­тель­ных пес­си­ми­стов, кото­рые, нахо­дясь вне рели­ги­оз­ной атмо­сфе­ры, вне свя­той веры, ниче­го не нахо­дят хоро­ше­го в жиз­ни, ника­кие иллю­зии жиз­ни не могут успо­ко­ить их; они не нахо­дят в себе сил к пре­об­ра­зо­ва­нию это­го зло­го мира в Цар­ство Божие — в стра­ну све­та и бла­жен­ства; бес­про­свет­ная, бес­смыс­лен­ная тьма висит перед их гла­за­ми, и пото­му они спо­кой­но реша­ют­ся через само­убий­ство осво­бо­дить­ся от этой тяже­лой бессмыслицы.

Здесь для нас воз­мож­но воз­ра­же­ние, что суще­ству­ют люди, кото­рые и без рели­ги­оз­ной веры всё же дела­ют доб­рые дела, и даже с вооду­шев­ле­ни­ем. Мы не будем оспа­ри­вать факт, что та или иная слу­чай­ная идея может на вре­мя под­нять в чело­ве­ке энер­гию и вдох­но­вить его на ту или иную дея­тель­ность аль­тру­и­сти­че­ско­го харак­те­ра. Но ведь это будет лишь вре­мен­ным увле­че­ни­ем. Коль ско­ро чело­век начи­на­ет созна­тель­но осмыс­ли­вать свои поры­вы, эта экзаль­та­ция, не нахо­дя себе твер­дых основ в чело­ве­ке, так же быст­ро про­па­да­ет, как и воз­ни­ка­ет; тогда он начи­на­ет чув­ство­вать всю тра­ге­дию жиз­ни, свой­ствен­ную вся­кой неве­ру­ю­щей душе. Тогда уж ника­кие разум­ные убеж­де­ния на него не могут подействовать.

Толь­ко при живом бого­со­зна­нии в чело­ве­ке его само­по­жерт­во­ва­ние не обес­це­ни­ва­ет его лич­ность, и в то же вре­мя толь­ко это живое бого­со­зна­ние и может быть сти­му­лом его дея­тель­но­сти на поль­зу и бла­го дру­гих людей.

Рели­ги­оз­ная вера — это луч­ший охра­ни­тель каж­до­го чело­ве­ка в жиз­ни, это луч­ший его спут­ник во вся­ком воз­расте от колы­бе­ли до гро­ба. Счаст­лив чело­век, если спа­си­тель­ное чув­ство веры уко­ре­ни­лось в нем твер­до — с дет­ства; оно нико­гда в нем не осла­бе­ет, сколь­ко бы свет­ское обще­ство сво­им неве­ри­ем и лег­ко­мыс­ли­ем, сво­ей дикой силой раз­вра­та и лжи ни пытал­ся заглу­шить или истре­бить в нем эту свя­тую силу.

Юно­му воз­рас­ту в осо­бен­но­сти свой­ствен­ны раз­лич­ные заблуж­де­ния. Живое чув­ство физи­че­ской силы и кре­по­сти, есте­ствен­ная подвиж­ность и горяч­ность чув­ства, пре­лесть моло­до­сти, кото­рая обе­ща­ет ему мно­же­ство насла­жде­ний в мире, — все это вле­чет его к тому, что­бы насла­ждать­ся вес­ной сво­ей све­жей жиз­ни. И мы счи­та­ем этот воз­раст счаст­ли­вым, ибо и хри­сти­ан­ство не запре­ща­ет чело­ве­ку закон­ных, чистых радо­стей жиз­ни и насла­жде­ний. Но есте­ствен­ная горяч­ность юной души может увлечь чело­ве­ка к зло­упо­треб­ле­нию сво­ей сво­бо­дой — тогда свя­тая вера с Боже­ствен­ной важ­но­стью вну­ша­ет ему, что истин­ная сво­бо­да состо­ит в том, что­бы он управ­лял самим собой и испол­нял свя­тые зако­ны исти­ны и добра из бла­го­го­ве­ния к Богу, из люб­ви к Иску­пи­те­лю, созна­вая свое выс­шее, веч­ное назна­че­ние. Не имея необ­хо­ди­мой для жиз­ни опыт­но­сти, не имея над­ле­жа­ще­го поня­тия о ковар­стве людей и о заблуж­де­ни­ях сво­е­го соб­ствен­но­го серд­ца, не все­гда сопро­вож­да­е­мый вер­ным и опыт­ным дру­гом, юно­ша всту­па­ет в свет, кото­рый тот­час же ста­ра­ет­ся окру­жить его сетя­ми соблаз­на и иску­ше­ний. Но если он вос­пи­тан в рели­ги­оз­ном духе и в пра­ви­лах бла­го­че­стия, то, несо­мнен­но, избе­жит опас­но­сти попасть в эти сети, отра­зит соблаз­ны гре­ха и оста­нет­ся невин­ным. Свя­тая вера даст ему для это­го силы и ука­жет обод­ря­ю­щие при­ме­ры посто­ян­ной бди­тель­но­сти над самим собой, тор­же­ству­ю­щей борь­бы со злом.

Но вот отле­та­ет вес­на жиз­ни, из моло­до­го цвет­ка раз­ви­ва­ет­ся зре­лый плод; насту­па­ет более важ­ная пора жиз­ни — пора труд­ной и тяже­лой дея­тель­но­сти на бла­го ближ­них на широ­ком попри­ще граж­дан­ской жиз­ни, дея­тель­но­сти, не все­гда оце­ни­ва­е­мой людь­ми по заслу­гам. Но и теперь, когда силы чело­ве­ка уже убы­ва­ют, когда вслед­ствие мно­го­крат­ных наблю­де­ний откры­ва­ет­ся, что люди не так доб­ры, не так вер­ны, не так пре­да­ны истине, как это рисо­ва­ло ему юно­ше­ское вооб­ра­же­ние, когда вви­ду это­го рев­ность к доб­ру охла­жда­ет­ся, когда им начи­на­ет овла­де­вать бес­печ­ность и свое­ко­ры­стие, — и теперь опять явля­ет­ся на помощь чело­ве­ку свя­тая вера. Она устрем­ля­ет чело­ве­че­ский ум к Вер­хов­но­му Вла­ды­ке жиз­ни, Кото­рый рано или позд­но бла­го­сло­вит и награ­дит доб­ро­де­тель. Она воз­во­дит его к Боже­ствен­но­му Иску­пи­те­лю, Кото­рый с непре­клон­ным тер­пе­ни­ем пере­нес столь­ко тру­дов, огор­че­ний, борь­бы и стра­да­ний для бла­га людей. Она напол­ня­ет душу пред­чув­стви­ем небес­ных радо­стей и под­дер­жи­ва­ет в ней силу свя­то­го бла­го­че­стия для борь­бы с ленью и поро­ком, с ковар­ством и хит­ро­стью людей, с увле­че­ни­я­ми и при­ман­ка­ми пре­ступ­ных насла­жде­ний мира.

Свя­тая вера в Бога дела­ет для чело­ве­ка и закат его дней, пол­ный обыч­но скор­бей, раз­лич­ных огор­че­ний и разо­ча­ро­ва­ний, свет­лым и ясным. В этом послед­нем воз­расте чело­ве­че­ское серд­це уже не столь откры­то и вос­при­им­чи­во для всех впе­чат­ле­ний, как в годы юно­ше­ской све­же­сти души и пол­но­ты жиз­ни. Что лег­ко увле­ка­ло его и быст­ро воз­буж­да­ло в юно­сти, то от вре­ме­ни и под вли­я­ни­ем при­выч­ки мало-пома­лу утра­чи­ва­ет для него свою пре­лесть. Чув­ство упад­ка телес­ных сил чело­ве­ка дела­ет его сосре­до­то­чен­ным и замкну­тым в себе самом, так что тре­бу­ют­ся самые силь­ные внеш­ние воз­буж­де­ния, что­бы про­бу­дить в нем живое уча­стие к совер­ша­ю­ще­му­ся вокруг него. Научен­ный раз­лич­ны­ми печаль­ны­ми опы­та­ми, полу­чен­ны­ми в тече­ние жиз­ни, обма­ну­тый в сво­их отно­ше­ни­ях к людям и во мно­гих свет­лых надеж­дах и пре­крас­ных пла­нах, чело­век в ста­ро­сти начи­на­ет подо­зри­тель­но смот­реть на всё, что дела­ют дру­гие, и осо­бен­но моло­дые люди, мало нахо­дит в людях доб­ро­го, быва­ет скло­нен пори­цать вся­кое отступ­ле­ние от ста­рых взгля­дов, нра­вов и пра­вил. Жал­ким явля­ет­ся этот воз­раст, когда серд­це уже не горит верой в людей, не спо­соб­но вме­щать в себя весь мир, как во дни юно­сти. Но чело­век может убе­речь себя от все­го это­го, может сохра­нить свою любовь, свое сочув­ствие людям и веру в них, если он отдаст себя под защи­ту рели­гии, кото­рая не толь­ко сооб­щит свет и ясность его уму, но и согре­ет свя­той теп­ло­той его серд­це. Под вли­я­ни­ем рели­ги­оз­ной веры ста­рец смот­рит на все явле­ния в чело­ве­че­ском мире, как на доб­рые, так и на дур­ные, с непо­ко­ле­би­мой мыс­лью, что доб­ро нико­гда не исчез­нет в чело­ве­че­ском роде, что исти­на, спра­вед­ли­вость и доб­ро­де­тель, несмот­ря на все­воз­мож­ные коле­ба­ния, все­гда одер­жат верх в жиз­ни чело­ве­че­ско­го рода и будут награж­де­ны, воз­не­се­ны и бла­го­слов­ле­ны Богом. С крот­кой снис­хо­ди­тель­но­стью, не забы­вая, одна­ко ж, исти­ны и спра­вед­ли­во­сти, смот­рит он на увле­че­ния юно­сти. С любо­вью, чуж­дой вся­кой зави­сти, смот­рит он на цве­ту­щую юность, и нико­гда в его душе не воз­ник­нет и тени недо­воль­ства его соб­ствен­ным поло­же­ни­ем. Он чув­ству­ет себя воз­на­граж­ден­ным за все эти лише­ния теми уте­ше­ни­я­ми, какие дают ему его бла­го­че­сти­вые чув­ства, его вера, его высо­кие упо­ва­ния. В зем­ной жиз­ни сво­ей стре­мив­ший­ся к истине, он с чув­ством живой радо­сти поки­да­ет этот тлен­ный мир для того, что­бы встре­тить в поту­сто­рон­нем мире Солн­це Прав­ды — Хри­ста — венец всех его стрем­ле­ний и желаний.

Тако­во зна­че­ние рели­ги­оз­но­го вос­пи­та­ния в семье для жиз­ни чело­ве­ка. Но не каж­дый ребе­нок нахо­дит­ся всё вре­мя под непо­сред­ствен­ным руко­вод­ством семьи. В извест­ную пору сво­е­го воз­рас­та он весь­ма часто попа­да­ет в новую вос­пи­та­тель­ную обста­нов­ку, кото­рая по силе сво­е­го вли­я­ния на нрав­ствен­ное раз­ви­тие дитя­ти может даже пре­взой­ти семью. Такой обста­нов­кой для ребен­ка явля­ет­ся школа.

Как устро­ить шко­лу, что­бы она явля­лась про­дол­жа­тель­ни­цей имен­но того рели­ги­оз­но-вос­пи­та­тель­но­го дела, какое было нача­то в семье, и насколь­ко про­дук­тив­ным здесь оно долж­но ока­зать­ся в отно­ше­нии к вос­пи­ты­ва­е­мым — рас­смот­ре­ние этих вопро­сов состав­ля­ет зада­чу вто­рой части наше­го труда.

Часть II. Религия как основа воспитания в школе

Глава 1. Различные взгляды на школу и ее задачи

С вступ­ле­ни­ем в шко­лу ребе­нок уже не оста­ет­ся под исклю­чи­тель­ным вли­я­ни­ем мате­ри и вооб­ще сво­е­го семей­ства. Здесь он всту­па­ет в такую обста­нов­ку вос­пи­та­ния, кото­рая зна­чи­тель­но отли­ча­ет­ся от домаш­ней. Здесь для него явля­ют­ся уже новые авто­ри­те­ты в виде учи­те­ля и учеб­но­го мате­ри­а­ла. И если семья воз­дей­ство­ва­ла глав­ным обра­зом на чув­ство ребен­ка, то здесь, наобо­рот, пре­иму­ще­ствен­ное вни­ма­ние уде­ля­ет­ся раз­ви­тию его интел­лек­ту­аль­ных спо­соб­но­стей. Шко­ла может сооб­щить ребен­ку даже совер­шен­но иное миро­воз­зре­ние, вер­нее — уни­что­жить в нем зачат­ки того рели­ги­оз­но­го миро­воз­зре­ния, какое он полу­чил, вос­пи­ты­ва­ясь в семье. Всё это сто­ит в пря­мой зави­си­мо­сти от того, какие цели будет пре­сле­до­вать шко­ла и в какой, в зави­си­мо­сти от этих целей, систе­ме будет рас­по­ло­жен ее учеб­ный материал.

Вопрос о целях и зада­чах шко­лы с дав­них пор явля­ет­ся весь­ма спор­ным. Спо­ря­щие обыч­но раз­де­ля­ют­ся на две сто­ро­ны. Одни жела­ют видеть в шко­ле учре­жде­ние, пре­сле­ду­ю­щее исклю­чи­тель­но раз­ви­тие ума через сооб­ще­ние ребен­ку мас­сы све­де­ний и уме­ний, необ­хо­ди­мых в жиз­ни. «Шко­ла, — писал Л. Тол­стой в пер­вый пери­од сво­ей педа­го­ги­че­ской дея­тель­но­сти, — долж­на иметь одну цель — пере­да­чу све­де­ний и зна­ний, не пыта­ясь пере­хо­дить в нрав­ствен­ную область убеж­де­ний, веро­ва­ний и харак­те­ра; цель ее долж­на быть одна — нау­ка, а не резуль­та­ты ее вли­я­ния на чело­ве­че­скую лич­ность… Все вос­пи­та­тель­ные зада­чи долж­ны быть устра­не­ны из шко­лы и обра­зо­ва­ния, пото­му что вос­пи­та­ние как умыш­лен­ное фор­ми­ро­ва­ние людей по извест­ным образ­цам непло­до­твор­но, неза­кон­но и невоз­мож­но». Зада­чи нрав­ствен­но­го харак­те­ра, таким обра­зом, не вхо­дят в спе­ци­аль­ные зада­чи шко­лы уже пото­му, что имен­но раз­ви­тый ум, соглас­но этим взгля­дам, явля­ет­ся вер­ней­шим сред­ством дости­же­ния жиз­нен­но­го сча­стья и добродетели.

Дру­гие же дер­жат­ся совер­шен­но про­ти­во­по­лож­ных воз­зре­ний на шко­лу и ее зада­чи, имен­но — ста­вят в пря­мую обя­зан­ность шко­лы забо­тить­ся пре­иму­ще­ствен­но о нрав­ствен­ном раз­ви­тии чело­ве­ка, вли­ять на его серд­це, волю, обра­зуя из ребен­ка нрав­ствен­но совер­шен­ную лич­ность, уго­то­ван­ную, по сло­вам апо­сто­ла Пав­ла, на вся­кое доб­рое дело (Тит. 3: 1).

Соот­вет­ствен­но этим взгля­дам на шко­лу суще­ству­ют и раз­лич­ные систе­мы груп­пи­ров­ки школь­но­го учеб­но­го мате­ри­а­ла. При­ни­мая за глав­ное сооб­ще­ние зна­ний и уме­ний, то есть имея в виду глав­ным обра­зом обу­че­ние, защит­ни­ки пер­во­го взгля­да на зада­чи шко­лы груп­пи­ру­ют учеб­ный мате­ри­ал, руко­вод­ству­ясь не нрав­ствен­ны­ми целя­ми, а дру­ги­ми, напри­мер про­све­ти­тель­ны­ми и фило­соф­ски­ми, как это было в эпо­ху Про­све­ще­ния. Защит­ни­ки же вто­ро­го взгля­да на шко­лу, счи­тая глав­ной сво­ей целью нрав­ствен­ное усо­вер­шен­ство­ва­ние лич­но­сти, весь учеб­ный мате­ри­ал весь­ма часто сво­дят к про­сто­му ком­мен­та­рию на пред­ме­ты с рели­ги­оз­ным содержанием.

В таком виде оба взгля­да на шко­лу и ее зада­чи пред­став­ля­ют­ся нам крайне одно­сто­рон­ни­ми. Основ­ная ошиб­ка того и дру­го­го суж­де­ния и глав­ная при­чи­на их рез­кой про­ти­во­по­лож­но­сти заклю­ча­ет­ся в раз­ных взгля­дах на зна­че­ние зна­ния и нау­ки в деле нрав­ствен­но­го раз­ви­тия лич­но­сти. Одни в этом отно­ше­нии слиш­ком мно­го при­пи­сы­ва­ют нау­ке, дру­гие уж слиш­ком мало, отри­цая за ней вся­кое мора­ли­зу­ю­щее значение.

Как неспра­вед­ли­во поло­же­ние, что зна­ние явля­ет­ся един­ствен­ной гаран­ти­ей нрав­ствен­но­го про­грес­са, так же точ­но лож­но и то утвер­жде­ние, буд­то поло­жи­тель­ные зна­ния не могут иметь вовсе ника­ко­го зна­че­ния в деле нрав­ствен­но­го раз­ви­тия лич­но­сти и пото­му могут быть в неко­то­ром роде заме­не­ны послед­ни­ми. Ни зна­ния, ни рели­гия заме­нить друг дру­га в шко­ле не могут. Для разъ­яс­не­ния это­го поло­же­ния мы поста­ра­ем­ся рас­смот­реть вопрос исто­ри­че­ски: каки­ми сила­ми пре­иму­ще­ствен­но дви­га­лось досе­ле чело­ве­че­ство в сво­ем посту­па­тель­ном раз­ви­тии, какие вер­хов­ные иде­а­лы при­вно­сят­ся наше­му миру теперь и может ли их осу­ществ­ле­ние быть резуль­та­том исклю­чи­тель­но умствен­но­го дви­же­ния, накоп­ле­ния зна­ний, раз­ви­тия, усо­вер­шен­ство­ва­ния голов­но­го моз­га, или оно, ско­рее, будет про­дук­том рели­ги­оз­но­го, эти­че­ско­го про­грес­са, куль­ту­ры серд­ца, или же нако­нец осу­ществ­ле­ние этих иде­а­лов может про­изой­ти бла­го­да­ря сово­куп­но­му гар­мо­ни­че­ско­му раз­ви­тию науч­ных и рели­ги­оз­ных стрем­ле­ний человека?

Миро­вая жизнь в ее раз­лич­ных сфе­рах и про­яв­ле­ни­ях пред­став­ля­ет одну общую кар­ти­ну мед­лен­но­го, но посте­пен­но­го раз­ви­тия, рас­кры­тия сил, зало­жен­ных в самой при­ро­де. На заре куль­тур­ной жиз­ни вни­ма­ни­ем чело­ве­ка овла­де­ва­ет все­це­ло внеш­ний, физи­че­ский мир. Подав­лен­ный мас­сой вос­при­ня­тых извне впе­чат­ле­ний, фило­соф­ский гений наро­дов, подоб­но ребен­ку при нача­ле умствен­ной дея­тель­но­сти, на пер­вых порах смут­но созна­ет свою лич­ность, не выде­ля­ет себя из окру­жа­ю­щей при­ро­ды. Пыт­ли­вость ума направ­ле­на исклю­чи­тель­но на реше­ние загад­ки бытия вселенной.

Вся гре­че­ская фило­со­фия от Фале­са до Сокра­та реша­ет вопрос о сущ­но­сти мира. Из чего всё состо­ит, из чего всё воз­ник­ло, во что под конец всё раз­ре­ша­ет­ся — вот основ­ной пред­мет древ­ней фило­со­фии. Вода, воз­дух, огонь, вся бес­ко­неч­ная мате­рия пооче­ред­но при­зна­ют­ся неиз­мен­ной сущ­но­стью в изме­ня­ю­щих­ся явле­ни­ях. И толь­ко рас­смот­рев уже все­сто­ронне этот вопрос, фило­со­фия ста­вит себе новую труд­ную зада­чу — пере­но­сит свое вни­ма­ние на человека.

Открыть новую эру в обла­сти фило­со­фии выпа­ло на долю Сокра­та. До него фило­со­фы учи­ли: «позна­вай окру­жа­ю­щий тебя мир»; Сократ же учит наобо­рот: «познай себя само­го». Но и тако­му гению, как Сократ, не уда­лось отсту­пить от общих зако­нов раз­ви­тия фило­соф­ской мыс­ли, ее эво­лю­ции. Ему уда­лось обра­тить вни­ма­ние лишь на одну сто­ро­ну духов­ной при­ро­ды чело­ве­ка — позна­ние. О слож­ной, скры­той жиз­ни серд­ца он еще не подо­зре­вал, пред­по­ла­гая, что люди лжи­вы по неве­же­ству. «Кто истин­но познал пре­крас­ное, тот будет и дей­ство­вать сооб­раз­но с этим», — гово­рил он. Одна­ко житей­ский опыт гово­рит совер­шен­но иное; он застав­ля­ет убе­дить­ся, что меж­ду зна­ни­ем о доб­ро­де­те­ли и жиз­нью, сооб­раз­ной с ней, лежит огром­ное рас­сто­я­ние. Что­бы достиг­нуть извест­но­го пунк­та зем­ли, пут­ни­ку поми­мо зна­ния мест­но­сти нуж­но еще твер­дое жела­ние пре­одо­леть все труд­но­сти пути и здо­ро­вый, креп­кий орга­низм, спо­соб­ный выне­сти тяжесть тру­да. Подоб­но это­му, для осу­ществ­ле­ния доб­ро­де­те­ли необ­хо­ди­мо не одно лишь пони­ма­ние ее зна­че­ния и пло­до­твор­но­сти для жиз­ни, необ­хо­ди­ма еще вос­пи­тан­ная воля, кото­рая бы реа­ли­зо­ва­ла, осу­ществ­ля­ла иде­ал добра. Для Сокра­та доб­ро­де­тель была чем-то внеш­ним по отно­ше­нию к чело­ве­ку. Фило­соф пред­по­ла­гал, что доб­ро­де­те­ли мож­но научить­ся так же, как ариф­ме­ти­ке, пись­му или чте­нию. Он совер­шен­но упу­стил из виду тот вели­кий и труд­ный путь борь­бы с гру­бы­ми чело­ве­че­ски­ми инстинк­та­ми, в про­цес­се кото­рой раз­ви­ва­ет­ся доб­ро­де­тель. После побе­ды духа над эти­ми инстинк­та­ми, дей­стви­тель­но, доста­точ­но лишь одно­го зна­ния исти­ны для того, что­бы она мог­ла быть уже и реа­ли­зо­ван­ной. Но ранее пре­по­беж­де­ния гру­бых инстинк­тов и усво­е­ния волей чело­ве­ка извест­но­го направ­ле­ния одно зна­ние исти­ны было бы бес­силь­но воз­ве­сти чело­ве­ка к доб­ро­де­те­ли и в луч­шем слу­чае поро­ди­ло бы в его душе мучи­тель­ную тра­ге­дию, ука­зы­вая ему на про­ти­во­ре­чие его мыс­ли и жиз­ни. Вот поче­му даже и после Сокра­та мы нахо­дим тот же застой в нрав­ствен­ной жиз­ни Гре­ции, какой был и до Сократа.

Нам при­по­ми­на­ет­ся весь­ма любо­пыт­ный в дан­ном отно­ше­нии рас­сказ об одном из ее фило­со­фов — Дио­гене (404 – 323 гг. до Рож­де­ства Хри­сто­ва). Одна­жды Дио­ген на мно­го­люд­ной пло­ща­ди боль­шо­го горо­да, быв­ше­го цен­тром умствен­ной и эко­но­ми­че­ской жиз­ни цело­го края, сре­ди всей гро­мад­ной, про­хо­див­шей перед ним тол­пы наро­да, сре­ди бела дня, со све­чою искал чело­ве­ка. Он видел перед собой муж­чин, жен­щин, гос­под, ора­то­ров и худож­ни­ков; он видел, что эта гро­мад­ная мас­са чело­ве­ко­об­раз­ных существ в сво­ем боль­шин­стве про­по­ве­ду­ет веро­ва­ния, выте­ка­ю­щие из созна­ния соб­ствен­но­го чело­ве­че­ско­го досто­ин­ства, но на самом деле живет жела­ни­я­ми и надеж­да­ми, кото­рые опре­де­ля­ют­ся отнюдь не этим созна­ни­ем, а сво­им внеш­ним поло­же­ни­ем в при­ро­де и в обще­стве; всё это он видел и не нахо­дил сре­ди всей про­хо­див­шей перед ним тол­пы нико­го, кто, на его взгляд, достой­но носил бы имя человека10.

Хри­сти­ан­ство испра­ви­ло одно­сто­рон­ность уче­ния Сокра­та о нрав­ствен­ном воз­рож­де­нии чело­ве­ка самым суще­ствен­ным обра­зом. Хри­сти­ан­ство ука­за­ло, что внут­ренне чело­век услаж­да­ет­ся, или может услаж­дать­ся зако­ном Божи­им, но в чле­нах сво­их видит иной закон, кото­рый ведет оже­сто­чен­ную борь­бу с зако­на­ми его ума и пле­ня­ет его этим гре­хов­ным зако­ном (Рим. 7: 22 – 23). Поэто­му-то хри­сти­ан­ство, спра­вед­ли­во отме­чая зна­че­ние зна­ния для нрав­ствен­ной жиз­ни чело­ве­ка, глав­ным обра­зом забо­тит­ся о вос­пи­та­нии чело­ве­че­ской воли. Оно пре­кло­ня­ет­ся перед нрав­ствен­ной мощью. Воз­вы­ше­ние чело­ве­че­ско­го серд­ца, нрав­ствен­ное усо­вер­шен­ство­ва­ние, духов­ный рост лич­но­сти ста­но­вят­ся глав­ной зада­чей хри­сти­ан­ства. Еван­ге­лие про­бу­ди­ло мно­го доб­рых чувств, затро­ну­ло в серд­це чело­ве­ка неве­до­мые ему само­му стру­ны, извлек­ло из них зву­ки чару­ю­щей кра­со­ты и неот­ра­зи­мой силы, но эти зву­ки не сли­лись еще в могу­чий аккорд в гимне тор­же­ству­ю­щей люб­ви и прав­ды — это при­над­ле­жит еще будущему.

Может ли нау­ка устро­ить зем­ной рай, объ­еди­нить весь мир во вза­им­ной люб­ви, устро­ить миро­вую гар­мо­нию? Она не отка­зы­ва­ет­ся от такой вели­кой для себя чести — фор­ми­ро­ва­ния иде­аль­ной лич­но­сти. Она тор­же­ствен­но про­воз­гла­ша­ет, что зна­ние, и толь­ко зна­ние может при­ве­сти чело­ве­че­ство к луч­ше­му буду­ще­му… К подоб­но­му воз­зре­нию скло­ня­ет­ся отча­сти и наш рус­ский педа­гог Пиро­гов, когда гово­рит, что «глав­ная сила, глав­ный спо­соб воз­дей­ствия шко­лы на питом­цев ее есть нау­ка и обу­че­ние, поэто­му гораз­до надеж­нее было бы, оста­вив при­тя­за­ния шко­лы перед обще­ством на выс­шую нрав­ствен­ность, сосре­до­то­чить все ее силы на рас­про­стра­не­ние нау­ки». «В нау­ке, — гово­рит он, — кро­ет­ся такой нрав­ствен­но-вос­пи­та­тель­ный эле­мент, кото­рый нико­гда не про­па­дет, какие бы ни были ее пред­ста­ви­те­ли. Нау­ка берет свое и, дей­ствуя на ум, дей­ству­ет на нра­вы. Раз­вив в моло­дом поко­ле­нии путем нау­ки здра­вый смысл, не нуж­но будет опа­сать­ся и за его нрав­ствен­ность. Лишь бы настав­ник сумел дове­сти исти­ну, какой бы она нау­ке ни при­над­ле­жа­ла, до поня­тия уче­ни­ка — она не оста­нет­ся без вос­пи­та­тель­но­го вли­я­ния, пото­му что во вся­кой истине, и отвле­чен­ной, и чув­ствен­ной, есть своя доля обра­зо­ва­тель­ной и вос­пи­та­тель­ной силы»11.

Но такие рас­суж­де­ния явля­ют­ся след­стви­ем бли­зо­ру­ко­го, весь­ма неглу­бо­ко­го взгля­да на чело­ве­че­скую жизнь, на сокро­вен­ную при­чи­ну тех или иных ее про­яв­ле­ний. Область нау­ки, несо­мнен­но, обшир­на, даже бес­ко­неч­на; ее зада­чи весь­ма глу­бо­ки. Несо­мнен­но так­же, что она столь мно­го сде­ла­ла и име­ет сде­лать для чело­ве­че­ства, что самое имя ее для него долж­но быть свя­щен­но. Но все-таки нуж­но ска­зать, что дви­жу­щи­ми сила­ми нрав­ствен­но­го про­грес­са явля­ют­ся не интел­лект и не нау­ка. Одни они не улуч­шат нра­вы. Такое заклю­че­ние мы долж­ны при­нять пото­му, что оно опи­ра­ет­ся на дан­ные исто­рии. В самом деле, какие толь­ко откры­тия, какие изоб­ре­те­ния не сде­ла­лись досто­я­ни­ем совре­мен­но­го чело­ве­ка! Пар он сде­лал послуш­ным сво­им рабом, кото­рый с испо­лин­ской силой выпол­ня­ет тыся­чи работ; элек­три­че­скую искру он сде­лал сво­им вест­ни­ком, кото­рый с быст­ро­той мол­нии пере­но­сит его мыс­ли, жела­ния, чув­ства в самые отда­лен­ные стра­ны све­та. Его пыт­ли­вый взор, кажет­ся, всю­ду про­ник. Он изме­ря­ет стро­е­ние неба, взве­ши­ва­ет солн­це, луну и звез­ды, опре­де­ляя пути их вра­ще­ния. По све­ту, кото­рый испус­ка­ют из неиз­ме­ри­мых про­странств звез­ды, он опре­де­ля­ет их при­ро­ду и свой­ства. Он взрыл поверх­ность зем­ли, про­ник в глубь ее и отту­да извлек скры­тые метал­лы и дра­го­цен­ные камни.

Весь види­мый живот­ный мир он осве­ща­ет све­том нау­ки, иссле­ду­ет его явле­ния, уста­нав­ли­ва­ет зако­ны его раз­ви­тия. И вот при всем этом блес­ке рос­ко­ши науч­ных откры­тий и изоб­ре­те­ний, при всех внеш­них успе­хах чело­ве­че­ской жиз­ни все-таки чув­ству­ет­ся какая-то гне­ту­щая душу тяже­лая нрав­ствен­ная рас­ша­тан­ность. Мы очень часто видим вокруг себя людей про­све­щен­ных и даже мно­го­све­ду­щих, кото­рые сво­и­ми зна­ни­я­ми и прак­ти­че­ски­ми сове­та­ми спо­соб­ны ока­зать чело­ве­ку боль­шие услу­ги в его житей­ском оби­хо­де, в его борь­бе за суще­ство­ва­ние, но мно­го ли мы най­дем людей, кото­рые име­ют пра­виль­ное поня­тие об истин­но чело­ве­че­ских отно­ше­ни­ях, руко­вод­ству­ют­ся в сво­ей жиз­ни высо­ки­ми чув­ства­ми брат­ской люб­ви, людей с твер­дой и стро­го дис­ци­пли­ни­ро­ван­ной волей, на кото­рых мож­но было бы поло­жить­ся в нрав­ствен­ном отно­ше­нии и кото­рые по пра­ву носи­ли бы имя чело­ве­ка — то есть были бы людь­ми в истин­ном смыс­ле это­го сло­ва? Дей­стви­тель­ная жизнь дает нам мало уте­ши­тель­но­го в этом отно­ше­нии. Это бес­си­лие одной нау­ки дви­гать нрав­ствен­ный про­гресс объ­яс­ня­ет­ся имен­но тем, что нау­ка для чело­ве­ка явля­ет­ся все­го лишь сред­ством, кото­рое может быть упо­треб­ле­но им с весь­ма раз­лич­ны­ми целя­ми, в зави­си­мо­сти от его воли. Остав­ляя путь длин­ных рас­суж­де­ний, при­пом­ним хотя бы фран­цуз­ских сена­то­ров, чле­нов пар­ла­мен­та, редак­то­ров вли­я­тель­ных газет — всё это люди обшир­ных зна­ний, круп­ных спо­соб­но­стей, а в общем — шай­ка раз­бой­ни­ков. При­скорб­но, но есте­ствен­но. Серд­це чело­ве­ка вол­ну­ет­ся одни­ми и теми же стра­стя­ми, будет ли это серд­це пере­до­во­го мыс­ли­те­ля или послед­не­го поден­щи­ка. Про­стой гали­лей­ский негра­мот­ный рыбак нрав­ствен­но может быть выше деся­ти фило­со­фов — све­тил нау­ки. Если сопо­ста­вить, напри­мер, отца опыт­ной нау­ки Бэко­на Веру­лам­ско­го и негра из «Хижи­ны дяди Тома», то нетруд­но будет убе­дить­ся, что нау­ка может спо­соб­ство­вать, напри­мер, утон­че­нию зла, сде­лать более тон­кой борь­бу за суще­ство­ва­ние, но воз­ро­дить чело­ве­ка нрав­ствен­но она не в силах. Это уже явля­ет­ся делом рели­гии, кото­рая, воз­дей­ствуя на серд­це чело­ве­ка, может для него и нау­ку пре­вра­тить в сред­ство нрав­ствен­но­го усо­вер­шен­ство­ва­ния. В силу это­го мы весь­ма дале­ки от того, что­бы отри­цать вся­кое зна­че­ние нау­ки как фак­то­ра нрав­ствен­но­го про­грес­са. В этом отно­ше­нии мож­но кон­ста­ти­ро­вать лишь один факт, поз­во­ля­ю­щий нам избег­нуть оши­боч­но­го мне­ния Рус­со о без­услов­но демо­ра­ли­зу­ю­щем вли­я­нии нау­ки, имен­но: нау­ка дает чело­ве­че­ской нрав­ствен­но­сти плюс или минус в зави­си­мо­сти от того, какой волей обла­да­ет усва­и­ва­ю­щий ее чело­век — доб­рой или злой. Сама по себе нау­ка в этом отно­ше­нии может быть све­де­на к нулю, пото­му что она лишь сред­ство для созда­ния луч­ших усло­вий жиз­ни. С этим едва ли кто может не согласиться.

Хри­сти­ан­ство про­по­ве­ду­ет свой иде­ал жиз­ни. Оно гово­рит: ищи­те преж­де Цар­ствия Божия и прав­ды его, и это всё (внеш­ние бла­га) при­ло­жит­ся вам (Мф. 6: 33). Но этот путь не дает внеш­не­го сча­стья еди­нич­ной лич­но­сти при гро­мад­ной мас­се окру­жа­ю­ще­го зла. Он поку­да достав­ля­ет лишь внут­рен­нее спо­кой­ствие и удо­вле­тво­ре­ние дела­те­лю Хри­сто­вой прав­ды. Этот закон жиз­ни изве­стен лишь избран­ным, испы­тав­шим всю его сла­дост­ность. Вви­ду это­го чело­век, вос­пи­ты­ва­е­мый в духе хри­сти­ан­ском, стре­мит­ся вос­поль­зо­вать­ся нау­кой с одной доб­рой целью — утвер­дить в мире бого­нос­ное брат­ство, он явля­ет­ся твор­цом истин­ной — хри­сти­ан­ской культуры.

Для людей же, не пере­жив­ших сла­до­сти хри­сти­ан­ской исти­ны, более важ­ны­ми явля­ют­ся имен­но внеш­ние усло­вия жиз­ни — избав­ле­ние от физи­че­ско­го зла, от кото­ро­го они хотят спа­стись посред­ством меро­при­я­тий чисто внеш­не­го харак­те­ра, что вво­дит их в бес­плод­ную и несчаст­ную борь­бу за суще­ство­ва­ние. Вви­ду это­го неуди­ви­тель­но, если для дости­же­ния сча­стья люди эти вста­ют на тот путь, по кото­ро­му дви­га­лась вся исто­рия жиз­ни людей. Миром дви­жет, гово­рит нау­ка, и над миром гос­под­ству­ет неумо­ли­мый закон борь­бы за суще­ство­ва­ние. Логи­че­ским послед­стви­ем и выво­дом из это­го зако­на, кото­рым управ­ля­лась жизнь, явля­ет­ся миро­воз­зре­ние немец­ко­го мыс­ли­те­ля Фри­дри­ха Ниц­ше. Этот закон, при­знан­ный нау­кой, послу­жил пье­де­ста­лом, на кото­ром теперь гор­до воз­вы­ша­ет­ся в сво­ем гру­бом вели­чии сверх­че­ло­век это­го совре­мен­но­го фило­со­фа эгоизма.

Ниц­ше — это недю­жин­ный мыс­ли­тель, чело­век круп­ных, раз­но­сто­рон­них даро­ва­ний. Он кри­тик, поэт, про­фес­сор-фило­лог и нако­нец фило­соф. Воору­жен­ный зна­ни­ем и извест­ным житей­ским опы­том, он как раз явля­ет­ся отри­ца­тель­ной иллю­стра­ци­ей мне­ния, буд­то нау­ка может сама вос­пи­тать в чело­ве­ке доб­рую нрав­ствен­ность. Всей силой сво­е­го обо­га­щен­но­го науч­ны­ми зна­ни­я­ми ума он обру­ши­ва­ет­ся на хри­сти­ан­ство и раз­лич­ные виды гуман­ной деятельности.

В пись­ме к дру­гу сво­е­му Бран­десу он при­зна­ет­ся, что кни­га его, кото­рая носит назва­ние Ecce homo («Се чело­век»), пред­став­ля­ет собой без малей­ше­го смяг­че­ния поку­ше­ние на Лич­ность созда­те­ля хри­сти­ан­ства. Она, по выра­же­нию само­го Ниц­ше, закан­чи­ва­ет­ся таки­ми гро­ма­ми и мол­ни­я­ми про­тив все­го хри­сти­ан­ско­го или тро­ну­то­го хри­сти­ан­ством, что мож­но лишить­ся слу­ха и зре­ния. Ниц­ше дума­ет, что зло совре­мен­ной жиз­ни, все бед­ствия нашей циви­ли­за­ции про­ис­те­ка­ют отто­го, что мы под­чи­ни­лись еван­гель­ской мора­ли, еван­гель­ским тре­бо­ва­ни­ям люб­ви, кро­то­сти и мило­сер­дия. Перед чело­ве­че­ством, по его мне­нию, тогда толь­ко может раз­вер­нуть­ся бле­стя­щая пер­спек­ти­ва, когда оно осво­бо­дит­ся от нрав­ствен­ных пут, нало­жен­ных на него Иису­сом Хри­стом. «Предо­ставь­те чело­ве­ку, — гово­рит он, — пол­ный про­стор, осво­бо­ди­те его от пустых при­зра­ков сове­сти, сты­да, чести, при­знай­те закон­ность всех его стра­стей, и вы пора­зи­тесь мощью про­яв­лен­ных им сил. Десят­ки, сот­ни, тыся­чи сла­бых людей погиб­нут, будут раз­дав­ле­ны в борь­бе, но зато побе­ди­тель, упив­ший­ся их потом и кро­вью, по тру­пам, как по сту­пе­ням, под­ни­мет­ся вверх и поло­жит нача­ло новой поро­де существ. Это будет уже не про­сто чело­век, а сверхчеловек».

Фило­со­фия Ниц­ше есть завер­ше­ние извест­ной дар­ви­нов­ской тео­рии есте­ствен­но­го отбо­ра. По Дар­ви­ну, вся лест­ни­ца живых существ, начи­ная от низ­ше­го орга­низ­ма и кон­чая выс­шим — чело­ве­ком, пред­став­ля­ет собой непре­рыв­ную цепь пере­хо­да одно­го вида к дру­го­му. Путем борь­бы за суще­ство­ва­ние, борь­бы хотя бы при добы­ва­нии себе насущ­но­го хле­ба орга­низ­мы посто­ян­но совер­шен­ству­ют­ся, выжи­ва­ют экзем­пля­ры лишь более силь­ные, наи­бо­лее при­спо­соб­лен­ные к борь­бе, а осталь­ные истреб­ля­ют­ся или сами выми­ра­ют за недо­стат­ком насущ­но­го хле­ба. Вся­кое слу­чай­ное пре­иму­ще­ство по зако­нам наслед­ствен­но­сти пере­да­ет­ся потом­кам. Бла­го­да­ря тако­му обсто­я­тель­ству с векам и подоб­ных слу­чай­ных пре­иму­ществ того или ино­го вида живот­ных накоп­ля­ет­ся столь­ко, что обра­зу­ет­ся новый, более совер­шен­ный тип. Таким путем в кон­це кон­цов сфор­ми­ро­вал­ся тип чело­ве­ка. Дар­вин сво­и­ми иссле­до­ва­ни­я­ми хотел кон­ста­ти­ро­вать факт, имев­ший место в при­ро­де. При­чем это кон­ста­ти­ро­ва­ние фак­та, разу­ме­ет­ся, и для Дар­ви­на явля­лось не более как гипо­те­зой, име­ю­щей для него извест­ную сте­пень досто­вер­но­сти и веро­ят­но­сти. И, конеч­но, чело­век, как суще­ство разум­ное, далее мог не сле­до­вать есте­ствен­но­му отбо­ру, поло­жить конец его дей­ствию сре­ди разум­ных живых существ, устро­ить свою жизнь на нача­лах люб­ви и вза­им­ной услу­ги. Ведь если что-либо и как-либо суще­ству­ет в при­ро­де, так это не зна­чит еще, что так и долж­но быть. Чело­век может стро­ить свою жизнь не так, как под­ска­зы­ва­ют ему его гру­бые инстинк­ты, а как гово­рит ему его доб­рое чув­ство и разум. Но уче­ный Ниц­ше поста­рал­ся закон есте­ствен­но­го отбо­ра про­ве­сти после­до­ва­тель­но далее, реко­мен­дуя при­ме­нять его и в жиз­ни чело­ве­че­ской в целях сохра­не­ния и совер­шен­ство­ва­ния тех физи­че­ских пре­иму­ществ чело­ве­ка, кото­рые были при­об­ре­те­ны им в борь­бе за суще­ство­ва­ние. Если, сооб­ра­жал он, если чело­век длин­ной цепью вымер­ших видов соеди­ня­ет­ся непо­сред­ствен­но с обе­зья­ной — про­изо­шел от нее, а обе­зья­на в свою оче­редь про­ис­хо­дит от низ­ших пород живот­ных, то поче­му мы дума­ем, что раз­ви­тие, или эво­лю­ция, орга­низ­мов далее уже невоз­мож­на? Прой­дут века, когда-нибудь явит­ся суще­ство более совер­шен­ное, чем чело­век, более при­спо­соб­лен­ное к жиз­ни. Для это­го чело­ве­ку сле­ду­ет все­ми сила­ми вопло­щать в жиз­ни зако­ны, ранее управ­ляв­шие жиз­нью. Не нуж­но сму­щать­ся раз­лич­ны­ми тре­бо­ва­ни­я­ми рели­гии, мора­ли, сове­сти, дол­га и так далее. Чем боль­ше совер­шит­ся в мире зла, гово­рит Ниц­ше, тем более про­явит­ся сил, энер­гии, тем ско­рее явит­ся «сверх­че­ло­век». «Будь­те твер­ды, — заве­ща­ет он сво­им уче­ни­кам, — не под­да­вай­тесь жало­сти, состра­да­нию, люб­ви; дави­те сла­бых, поды­май­тесь по их тру­пам выше; вы дети выс­шей поро­ды; ваш иде­ал — сверхчеловек».

Тако­ва ниц­ше­ан­ская тео­рия жиз­ни. Она ясно гово­рит за то, что нау­ка не пред­став­ля­ет гаран­тии не толь­ко для реа­ли­за­ции доб­ро­де­те­ли, но даже и лишь гуман­ной тео­рии жиз­ни, что одна нау­ка не спо­соб­на осчаст­ли­вить чело­ве­че­скую семью, не может дать доро­гу выс­шим стрем­ле­ни­ям — к люб­ви и истине. Зна­ние может быть бла­го­твор­но и гибель­но смот­ря по тому, как мы поль­зу­ем­ся им. Нау­ка, напри­мер, изоб­ре­ла порох, и миро­лю­би­вый кита­ец, отде­лен­ный сво­ей сте­ной от осталь­но­го мира, целые века поль­зо­вал­ся им для заба­вы, устра­и­вая из него фей­ер­вер­ки, а воин­ствен­ный евро­пе­ец, с высо­ты сво­ей куль­ту­ры так пре­зи­ра­ю­щий отста­ло­го китай­ца, к поро­ху доба­вил ружья, пуш­ки и гра­на­ты, тра­тит на выдел­ку их мил­ли­ар­ды и при посред­стве изоб­ре­те­ний Швар­ца, Бер­да­на, Мау­зе­ра, Круп­па и дру­гих истреб­ля­ет мил­ли­о­ны сво­их братьев.

Ясно, что одно науч­ное про­све­ще­ние само по себе дает лишь внеш­нюю дрес­си­ров­ку разу­ма, и если чело­век по сво­ей при­ро­де — хищ­ная лич­ность, то нау­ка лишь изо­ст­ря­ет ему зубы, отта­чи­ва­ет ког­ти. Вос­пи­тать в чело­ве­ке доб­рую нрав­ствен­ность может лишь сила, обла­да­ю­щая такой при­вле­ка­тель­но­стью, кото­рая обя­зы­ва­ет совесть, глу­бо­ко вол­ну­ет чув­ство­ва­ния и склон­но­сти, вызы­ва­ет к дея­тель­но­сти всё, что есть доб­ро­го в них и дает воз­мож­ность выс­шим сто­ро­нам чело­ве­че­ской при­ро­ды тор­же­ство­вать над низ­ши­ми. Такой силой и явля­ет­ся хри­сти­ан­ская религия.

Из все­го ска­зан­но­го здесь для наше­го глав­но­го вопро­са о зада­чах шко­лы выте­ка­ет то заклю­че­ние, что если шко­ла име­ет в виду насаж­де­ние насто­я­щей куль­ту­ры, то она долж­на быть не толь­ко сокро­вищ­ни­цей зна­ний, но и долж­на вос­пи­тать у ребен­ка тот дух, ту заквас­ку, бла­го­да­ря кото­рой он не будет упо­треб­лять при­об­ре­тен­ные зна­ния во зло, но будет поль­зо­вать­ся ими все­гда с доб­рой целью. Таким обра­зом, в шко­ле необ­хо­ди­мо про­дол­жать имен­но то рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние, кото­рое долж­но, как мы пока­за­ли ранее, начи­нать­ся в семье.

Было бы, конеч­но, боль­шой ошиб­кой сво­дить здесь нау­ку, так ска­зать, на нет, делая из нее лишь ком­мен­та­рий на пред­ме­ты с рели­ги­оз­ным содер­жа­ни­ем. Рели­гия в шко­ле долж­на быть лишь тем ядром, кото­рое вби­ра­ет в себя из науч­ных зна­ний всё нуж­ное для нрав­ствен­но­го роста вос­пи­ты­ва­е­мо­го. Рели­гия фор­ми­ру­ет из хао­са науч­ных зна­ний миро­воз­зре­ние чело­ве­ка. Она дает опре­де­лен­ный харак­тер, направ­ле­ние, в кото­ром совер­ша­ет­ся внут­рен­нее фор­ми­ро­ва­ние лич­но­сти в шко­ле. Это фор­ми­ро­ва­ние не долж­но быть чисто фор­маль­ным, то есть не долж­но огра­ни­чи­вать­ся одним лишь про­буж­де­ни­ем твор­че­ских сил духа, кото­рые затем уже сами бы справ­ля­лись с науч­ны­ми мате­ри­а­ла­ми, подоб­но тому как выто­чен­ный одна­жды нож может резать всё что угод­но или окреп­ший мускул — выпол­нять любую рабо­ту. Мало того что обра­зо­ва­нию сле­ду­ет давать самую широ­кую мате­ри­аль­ную осно­ву, так как при­об­ре­те­ние раз­но­об­раз­ных позна­ний есть необ­хо­ди­мое воору­же­ние для буду­щей прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти, но, что все­го важ­нее, оно долж­но носить харак­тер рели­ги­оз­но-нрав­ствен­ный, долж­но нрав­ствен­но раз­ви­вать и совер­шен­ство­вать чело­ве­ка. Внут­рен­няя фор­ма, кото­рую оно дает лич­но­сти, долж­на быть вме­сте и нрав­ствен­ной опо­рой ее.

Выяс­нив вопрос об отно­ше­нии зна­ния к нрав­ствен­но­сти и рели­гии и его зна­че­ние в деле выра­бот­ки науч­но­го миро­воз­зре­ния чело­ве­ка, мы мог­ли бы перей­ти сей­час к вопро­су о рели­ги­оз­ном вос­пи­та­нии в шко­ле. Но преж­де это­го нам пред­сто­ит еще хоть отча­сти выяс­нить вопрос весь­ма серьез­но­го харак­те­ра, кото­рый, будучи раз­ре­шен отри­ца­тель­но, может совер­шен­но зачерк­нуть или рели­гию, или нау­ку. Этот вопрос каса­ет­ся того, не явля­ют­ся ли нау­ка и рели­гия явле­ни­я­ми, в сво­ем суще­стве про­ти­во­ре­ча­щи­ми друг дру­гу настоль­ко, что при­зна­ние прав одной отни­ма­ет пра­во на суще­ство­ва­ние дру­гой? Без раз­ре­ше­ния это­го, мож­но ска­зать, капи­таль­но­го в дан­ном слу­чае вопро­са нель­зя гово­рить о рели­ги­оз­но-науч­ном вос­пи­та­нии в школе.

Глава 2. Связь религии и науки

Вопрос о свя­зи рели­гии и нау­ки дав­но зани­ма­ет умы фило­со­фов и отно­сит­ся к весь­ма уже ста­рин­ным вопро­сам, и мы не наме­ре­ны давать здесь его исто­ри­че­ское иссле­до­ва­ние. Дума­ем, что для нас совер­шен­но доста­точ­но будет лишь в самых общих чер­тах пред­ста­вить то, как он реша­ет­ся у позд­ней­ших фило­со­фов и ученых.

В совре­мен­ной фило­со­фии суще­ству­ет мне­ние, что ни мето­ды, ни содер­жа­ние нау­ки не стал­ки­ва­ют­ся враж­деб­но с прин­ци­па­ми рели­гии. Сре­ди про­фес­си­о­наль­ных фило­со­фов и уче­ных есть даже такие, кото­рые утвер­жда­ют, что хотя рели­гия и нау­ка име­ют раз­лич­ное про­ис­хож­де­ние, тем не менее пути их сов­па­да­ют, так что самые док­три­ны совре­мен­ной нау­ки заклю­ча­ют в себе зачат­ки рели­ги­оз­ных дог­ма­тов. «Так, неко­то­рые уче­ные в совре­мен­ном эво­лю­ци­о­низ­ме усмат­ри­ва­ют наме­ки на рели­ги­оз­ные дог­ма­ты — лич­но­го Боже­ства, тво­ре­ния, гре­хо­па­де­ния, дей­стви­тель­но­сти молит­вы и бес­смер­тия души»12, а один из выда­ю­щих­ся физи­ков «пред­ла­га­ет в каче­стве послед­не­го выво­да совре­мен­ной нау­ки еван­гель­ское «“Отче наш” и важ­ней­шие части “Сим­во­ла веры” хри­сти­ан­ских Церквей»13.

Деба­ты по вопро­су о свя­зи рели­гии и нау­ки вра­ща­ют­ся пре­иму­ще­ствен­но вокруг вопро­са о гра­ни­цах нау­ки. Мно­гие уче­ные при­зна­ют суще­ство­ва­ние непо­зна­ва­е­мых для наше­го разу­ма пред­ме­тов, и такое созна­ние неза­кон­чен­но­сти науч­ных зна­ний и пола­га­ет для нау­ки опре­де­лен­ные пре­де­лы — гра­ни­цы. Таким обра­зом, воз­мож­ность неко­то­ро­го позна­ния, сто­я­ще­го над позна­ни­ем чисто науч­ным, откры­ва­ет­ся самой нау­кой, а не какой-либо посто­рон­ней для нее силой. Сле­до­ва­тель­но, с этой сто­ро­ны нель­зя счи­тать нау­ку чуж­дой рели­гии. Нау­ка, наобо­рот, име­ет необ­хо­ди­мую внут­рен­нюю связь с религией.

Точ­но так же ни мето­ды нау­ки, ни общий ее дух не дает пра­ва утвер­ждать, что нау­ка борет­ся с рели­ги­ей. Нау­ка стре­мит­ся уста­но­вить в явле­ни­ях зако­ны, то есть зако­но­мер­но­сти: посто­ян­ство в изме­не­нии, поря­док, гос­под­ство логи­ки, разу­ма. Она ищет про­стых и все­об­щих зако­нов, к кото­рым мож­но было бы све­сти всё раз­но­об­ра­зие, всю слож­ность част­ных зако­нов. Имен­но поэто­му она склон­на рас­смат­ри­вать мир как еди­ное и гар­мо­ни­че­ское, то есть пре­крас­ное тво­ре­ние. И в самом деле, еди­но­го про­стран­ства, наше­го эвкли­до­ва про­стран­ства, доста­точ­но, по-види­мо­му, для того что­бы объ­яс­нить все свой­ства реаль­но­го про­тя­же­ния; еди­ный закон — закон Нью­то­на — управ­ля­ет все­ми явле­ни­я­ми аст­ро­но­ми­че­ско­го мира. Для физи­ки доста­точ­но, быть может, двух основ­ных зако­нов — сохра­не­ния энер­гии и прин­ци­па наи­мень­ше­го дей­ствия. Нау­ка стре­мит­ся к един­ству и обре­та­ет един­ство — неуже­ли же не поз­во­ли­тель­но ска­зать, что она идет к Богу?! Но она идет к Богу с ясным созна­ни­ем Его непо­сти­жи­мо­сти. Она созна­ет, что толь­ко отча­сти может познать Бога, ибо прин­ци­пы нау­ки не более чем гипо­те­зы, не встре­ча­ю­щие себе замет­но­го опро­вер­же­ния в опы­те. Нау­ка может ска­зать: ника­кая дру­гая гипо­те­за не мог­ла до сих пор побе­до­нос­но выдер­жать испы­та­ния фак­тов, как вот имен­но эта гипо­те­за, — но она не впра­ве ска­зать, что имен­но эта гипо­те­за истинна.

Самый метод позна­ния — испы­та­ние при­ро­ды при помо­щи гипо­тез — поз­во­ля­ет нау­ке отыс­ки­вать объ­яс­не­ния, доста­точ­ные для дан­но­го вре­ме­ни, но отнюдь не пре­вра­ща­ет эти объ­яс­не­ния в непре­лож­ные. И одна­ко нель­зя допу­стить и того, что поло­жи­тель­но­го и абсо­лют­но­го объ­яс­не­ния не суще­ству­ет вовсе. Нау­ка убеж­да­ет нас в про­тив­ном, хотя в то же вре­мя кон­ста­ти­ру­ет свою неспо­соб­ность достиг­нуть тако­го абсо­лют­но­го объ­яс­не­ния соб­ствен­ны­ми силами.

Таким обра­зом, нау­ка вовсе не есть нечто абсо­лют­но ней­траль­ное. Она ори­ен­ти­ро­ва­на опре­де­лен­ным обра­зом, и если ори­ен­та­ция эта носит очень общий харак­тер, то во вся­ком слу­чае она направ­ле­на в сто­ро­ну тех же самых объ­ек­тов, кото­рые посту­ли­ру­ет рели­ги­оз­ное созна­ние. Рели­гия не пред­став­ля­ет для нау­ки про­из­воль­ной кон­цеп­ции, кото­рую она соглас­на, пожа­луй, тео­ре­ти­че­ски тер­петь, но с кото­рой она ничем не свя­за­на, — нау­ка сама бес­со­зна­тель­но ищет рели­гии. И рели­гия, раз­ви­ва­ясь на поч­ве при­су­щих ей начал, может быть уве­ре­на, что ее утвер­жде­ния в сво­их основ­ных чер­тах сов­па­дут с посту­ла­том науки.

Ска­зан­но­го, пола­га­ем, доста­точ­но, что­бы убе­дить­ся, что рели­гия и нау­ка не исклю­ча­ют вза­им­но друг дру­га. Они обе ужи­ва­ют­ся в чело­ве­че­ском созна­нии. Вера и зна­ние, рели­гия и нау­ка слу­жат для чело­ве­ка мощ­ны­ми кры­лья­ми; взма­хи их под­ни­ма­ют его выше и выше к свет­лой оби­те­ли пол­но­го рай­ско­го бла­жен­ства, к гор­ним луче­зар­ным высо­там, где скры­ва­ют­ся от брен­ных глаз тай­ны мира. Вера отве­ча­ет чело­ве­ку на запро­сы его лич­ной инди­ви­ду­аль­ной душев­ной жиз­ни — нау­ка разъ­яс­ня­ет ему усло­вия его объ­ек­тив­но­го поло­же­ния в при­ро­де и в чело­ве­че­ском общежитии.

Глава 3. Влияние нравственного воспитания на интеллектуальное развитие

И нау­ка, и рели­гия как сред­ства вос­пи­та­ния в шко­ле в сво­ем сою­зе дей­ству­ют в направ­ле­нии одной цели, хотя и раз­лич­ны­ми путя­ми, имен­но — в направ­ле­нии совер­шен­ство­ва­ния чело­ве­че­ской лич­но­сти. При­чем рели­гия, вос­пи­ты­вая в чело­ве­ке волю, через это ока­зы­ва­ет вли­я­ние на интел­лект. При­об­ре­те­ние чело­ве­ком богат­ства науч­ных све­де­ний, раз­ви­вая его интел­лект, необ­хо­ди­мо пред­по­ла­га­ет раз­ви­тую разум­ную волю, дей­ству­ю­щую с опре­де­лен­ной целью, пото­му что чело­век не может вполне удо­вле­тво­рить­ся усво­е­ни­ем одно­го тео­ре­ти­че­ско­го зна­ния о том, что есть, как оно есть, без при­об­ре­те­ния эти­че­ско­го зна­ния о том, что долж­но быть, что хоро­шо, что долж­но быть целью нашей дея­тель­но­сти, что­бы она вполне оправ­ды­ва­лась перед судом наше­го разу­ма и сове­сти. Разум­ная же воля, совер­шен­ная воля чело­ве­ка — это нрав­ствен­ное совер­шен­ство, кото­рое сооб­ща­ет­ся чело­ве­ку глав­ным обра­зом и преж­де все­го дей­стви­ем на него рели­гии. Таким обра­зом, обра­зо­ва­тель­ные цели явля­ют­ся вме­сте и рели­ги­оз­но­вос­пи­та­тель­ны­ми. Обра­зо­ва­ния без вос­пи­та­ния быть не может.

Осно­вой доб­рых стрем­ле­ний воли, или доб­рой нрав­ствен­но­сти, явля­ет­ся при­су­щая чело­ве­ку идея о Боге — отсю­да весь про­цесс раз­ви­тия чело­ве­ка, и его доб­рой воли, и интел­лек­та, есть не что иное, как стрем­ле­ние его к бого­упо­доб­ле­нию. Вви­ду это­го, если шко­ла хочет пре­сле­до­вать цель вос­пи­тать совер­шен­но­го чело­ве­ка, то осно­вой школь­но­го вос­пи­та­ния и обра­зо­ва­ния долж­на быть рели­гия. Рели­ги­оз­ным харак­те­ром запе­чат­ле­ва­лось вос­пи­та­ние и обра­зо­ва­ние еще у древ­них наро­дов. Еще Герак­лит гово­рил, что все чело­ве­че­ские зако­ны пита­ют­ся от одно­го Боже­ствен­но­го, выра­жая этим ту мысль, что выс­ший поря­док, в сто­ро­ну кото­ро­го были обра­ще­ны древ­ние рели­гии, изна­ча­ла был осно­ва­ни­ем вся­ко­го поряд­ка жиз­ни и, сле­до­ва­тель­но, преж­де все­го дол­жен являть­ся пред­ме­том обра­зо­ва­ния. Исто­рия сви­де­тель­ству­ет, что древ­ние наро­ды боль­шей частью целью обра­зо­ва­ния пола­га­ли рели­ги­оз­но-нрав­ствен­ное вос­пи­та­ние чело­ве­ка. Так в осно­ве обра­зо­ва­ния инду­сов, егип­тян, хал­де­ев, пер­сов, изра­иль­тян лежал эле­мент рели­ги­оз­ный; содер­жа­ние обра­зо­ва­тель­ных зна­ний чер­па­лось глав­ным обра­зом из свя­щен­ной лите­ра­ту­ры — у инду­сов из Вед, у егип­тян из кни­ги бога Тота. Опи­ра­ясь на рели­ги­оз­ный культ, обра­зо­ва­ние, одна­ко, захва­ты­ва­ет здесь раз­но­об­раз­ные обла­сти зна­ния, как то: гео­мет­рию, гео­гра­фию, аст­ро­но­мию, грам­ма­ти­ку, исто­рию и так далее.

Хри­сти­ан­ство еще яснее и пол­нее рас­кры­ва­ет необ­хо­ди­мость обра­зо­ва­ния в рели­ги­оз­но-нрав­ствен­ном духе. Весь поря­док жиз­ни здесь сво­дит­ся к авто­ри­те­ту Того, от Кото­ро­го име­ну­ет­ся вся­кое оте­че­ство на небе­сах и на зем­ле (Еф. 3: 15). Доб­рое пове­де­ние откры­ва­ет путь к уче­нию, пра­вые дела — к пра­во­му пони­ма­нию, как гово­рит псал­мо­пе­вец: Нача­ло пре­муд­ро­сти — страх Гос­по­день; разум вер­ный у всех, испол­ня­ю­щих запо­ве­ди Его (Пс. 110: 10), и толь­ко чистые серд­цем Бога узрят (Мф. 5: 8).

Эту же мысль утвер­жда­ют и социо­ло­гия, и исто­рия, посколь­ку обра­зо­ва­ние име­ет близ­кое отно­ше­ние к ним как один из фак­то­ров соци­аль­но­го обнов­ле­ния жиз­ни, а так­же и пси­хо­ло­гия, не допус­ка­ю­щая обособ­лен­но­го раз­ви­тия какой-нибудь одной из пси­хи­че­ских сил: ума, чув­ства или воли — за счет и в ущерб дру­гим. Согла­со­ва­ние раз­лич­ных задач обра­зо­ва­тель­ной дея­тель­но­сти с ее выс­шей, послед­ней зада­чей явля­ет­ся чрез­вы­чай­но про­дук­тив­ным, так как оно про­яс­ня­ет непо­сред­ствен­ные цели обра­зо­ва­ния, сооб­щая им более воз­вы­шен­ный и бла­го­род­ный харак­тер. Так при­спо­соб­лен­ная к целям нрав­ствен­но-вос­пи­та­тель­ным, интел­лек­ту­аль­ная дея­тель­ность и под­го­тов­ка к ней ста­но­вят­ся для всех само­от­вер­жен­ным слу­же­ни­ем истине; эсте­ти­че­ское раз­ви­тие и худо­же­ствен­ное твор­че­ство — таким же само­от­вер­жен­ным и полез­ным для всех слу­же­ни­ем кра­со­те; тех­ни­че­ская под­го­тов­ка — сред­ством раз­вить в себе прак­ти­че­ские спо­соб­но­сти, необ­хо­ди­мые для слу­же­ния ближ­не­му. Одним сло­вом, вве­де­ние этих чисто нрав­ствен­ных моти­вов в обра­зо­ва­тель­ную дея­тель­ность может толь­ко воз­вы­сить ее харак­тер и нрав­ствен­ное достоинство.

Мы подо­шли к вопро­су о рас­пре­де­ле­нии учеб­но­го мате­ри­а­ла в шко­ле соот­вет­ствен­но и в свя­зи с пре­сле­ду­е­мой ею рели­ги­оз­но-нрав­ствен­ной целью.

С точ­ки зре­ния это­го тре­бо­ва­ния все учеб­ные мате­ри­а­лы рас­по­ла­га­ют­ся по трем поя­сам, или кон­цен­три­че­ским кру­гам, цен­траль­ным пунк­том кото­рых слу­жит рели­ги­оз­но-нрав­ствен­ная цель. Бли­жай­ший пояс, тес­но при­мы­ка­ю­щий к ней, содер­жит в себе мате­ри­ал, спо­соб­ный согреть серд­це детей до пре­дан­но­сти иде­а­лу, — это преж­де все­го, конеч­но, область рели­гии, а затем мате­ри­а­лы, отно­ся­щи­е­ся к родине и оте­че­ству. Вто­рой круг зани­ма­ют мате­ри­а­лы, по содер­жа­нию сво­е­му тес­но при­мы­ка­ю­щие к пер­во­му, — это гума­ни­тар­ные нау­ки и искус­ства, раз­ви­ва­ю­щие доб­рые чув­ства в душе ребен­ка, а так­же чув­ство пре­крас­но­го. Тре­тий круг, самый край­ний, содер­жит в себе мате­ри­а­лы, не име­ю­щие пря­мо­го отно­ше­ния к жиз­ни наше­го серд­ца или воли, но явля­ю­щи­е­ся полез­ны­ми сред­ства­ми для осу­ществ­ле­ния выс­шей рели­ги­оз­но-нрав­ствен­ной цели, — сюда отно­сят­ся мате­ма­ти­че­ские и есте­ствен­ные нау­ки, а рав­но и вся обшир­ная область тех­ни­че­ских зна­ний и умений.

Глава 4 Религиозно-нравственная концентрация учебного материала в школе

Рели­гия есть глав­ное в жиз­ни чело­ве­ка. Она опре­де­ля­ет поло­же­ние его во все­лен­ной, ука­зы­ва­ет цель его жиз­ни и нрав­ствен­ной дея­тель­но­сти и все как бли­жай­шие, так и отда­лен­ные послед­ствия этой дея­тель­но­сти. Как у диких, так и у циви­ли­зо­ван­ных наро­дов она все­гда была и оста­ет­ся самым глав­ным и важ­ным фак­то­ром в про­цес­се раз­ви­тия нрав­ствен­но­го созна­ния. Во всех кодек­сах мора­ли нрав­ствен­ные пред­пи­са­ния полу­ча­ют окон­ча­тель­ную санк­цию толь­ко от рели­гии, и не свя­тость Боже­ствен­ной воли изме­ря­ет чело­век соот­вет­стви­ем этой воли с тре­бо­ва­ни­я­ми сво­е­го нрав­ствен­но­го созна­ния, но, наобо­рот, чисто­ту сво­ей нрав­ствен­но­сти изме­ря­ет тем, насколь­ко она соот­вет­ству­ет Боже­ствен­ной воле. Имея такое важ­ное зна­че­ние в процессе

нрав­ствен­но­го совер­шен­ство­ва­ния чело­ве­ка, рели­гия, есте­ствен­но, не может счи­тать­ся про­стым пред­ме­том обу­че­ния наравне с дру­ги­ми пред­ме­та­ми, но, наобо­рот, она есть ствол, на кото­ром дер­жат­ся все дру­гие предметы.

В этом слу­чае хри­сти­ан­ский учеб­ный мате­ри­ал име­ет в себе что-то уни­вер­саль­ное, не толь­ко допус­кая связь с дру­ги­ми мате­ри­а­ла­ми позна­ния, но даже тре­буя этой свя­зи, будучи спо­соб­ным объ­еди­нить весь учеб­ный материал.

Хри­сти­ан­ский учеб­ный мате­ри­ал рас­па­да­ет­ся на четы­ре части: объ­яс­не­ние Свя­щен­но­го Писа­ния, Биб­лей­ская и Цер­ков­ная исто­рия, систе­ма­ти­че­ское изло­же­ние веро- и нра­во­уче­ния и уче­ния о бого­слу­же­нии. Каж­дая из этих частей име­ет ясное соот­но­ше­ние с дру­ги­ми раз­де­ла­ми обра­зо­ва­ния, имен­но с фило­ло­ги­ей, исто­ри­ей, фило­со­фи­ей и с поэ­ти­че­ским и музы­каль­ным искус­ства­ми. В хри­сти­ан­ской древ­но­сти стрем­ле­ние рас­про­стра­нить рели­ги­оз­ное пре­по­да­ва­ние на все сто­ро­ны обра­зо­ва­ния было очень вели­ко, и тогдаш­няя тео­ло­гия заклю­ча­ла в сво­ем соста­ве антич­ную грам­ма­ти­ку, рито­ри­ку и диа­лек­ти­ку, под­чи­ня­ла себе исто­рио­гра­фию, в то вре­мя как культ асси­ми­ли­ро­вал налич­ные древ­ние фор­мы поэ­зии и музы­ки. В насто­я­щее вре­мя связь меж­ду клас­си­че­ской древ­но­стью и хри­сти­ан­ством не пре­рва­лась, да и не долж­на пре­ры­вать­ся, так как язы­ки рим­лян и муд­рость гре­ков для него боль­ше, чем наруж­ное укрепление.

После небес­но­го оте­че­ства, о кото­ром гово­рит нам рели­гия, пер­вое место в уме и серд­це чело­ве­ка долж­но при­над­ле­жать его зем­ной родине.

Поэто­му роди­но­ве­де­ние в самом широ­ком смыс­ле это­го сло­ва, вклю­чая в это поня­тие оте­че­ствен­ный язык с его лите­ра­ту­рой, оте­че­ствен­ную исто­рию, оте­че­ствен­ную гео­гра­фию и при­ро­до­ве­де­ние, насколь­ко послед­нее необ­хо­ди­мо для ясно­го пони­ма­ния пред­ме­тов и явле­ний окру­жа­ю­щей чело­ве­ка род­ной при­ро­ды, долж­но вхо­дить так­же в пер­вый круг обра­зо­ва­тель­ных пред­ме­тов. Подоб­но небес­но­му оте­че­ству, зем­ная роди­на долж­на быть для чело­ве­ка более чем пред­ме­том про­сто­го тео­ре­ти­че­ско­го инте­ре­са или про­сто­го уча­стия; роди­но­ве­де­ние долж­но согреть серд­це вос­пи­тан­ни­ка до само­от­вер­жен­ной пре­дан­но­сти тем иде­аль­ным бла­гам, какие заклю­ча­ют в себе наша небес­ная и зем­ная роди­на. Обра­зо­ва­ние долж­но пока­зать, что к этим бла­гам долж­ны быть направ­ле­ны все стрем­ле­ния наше­го духа и в них непо­сред­ствен­но долж­ны быть укреп­ле­ны кор­ни наше­го нрав­ствен­но­го сознания.

К сред­не­му поя­су обра­зо­ва­тель­ных мате­ри­а­лов отно­сят­ся такие, кото­рые сто­ят в тес­ном род­стве, непо­сред­ствен­но при­мы­ка­ют к мате­ри­а­лам внут­рен­не­го поя­са, давая в резуль­та­те связ­ный круг идей. Фило­ло­ги­че­ский мате­ри­ал, в кото­рый в пер­вом поя­се вхо­ди­ли эле­мен­ты хри­сти­ан­ства и роди­но­ве­де­ния, здесь попол­ня­ет­ся изу­че­ни­ем древ­но­сти, кото­рое под­го­тов­ля­ет поч­ву для заня­тий, направ­лен­ных к изу­че­нию совре­мен­но­сти. Сюда отно­сит­ся сло­вес­ное искус­ство, обни­ма­ю­щее древ­ние и новые ино­стран­ные язы­ки с их лите­ра­ту­ра­ми. К про­из­ве­де­ни­ям сло­вес­но­го искус­ства при­мы­ка­ет с одной сто­ро­ны музы­каль­ное искус­ство, с дру­гой — исто­рия, с кото­рой свя­зы­ва­ет­ся миро­ве­де­ние; раз­ра­бот­ку, разъ­яс­не­ние и сопо­став­ле­ние иде­аль­ных момен­тов всей этой обла­сти состав­ля­ет философия.

Гро­мад­ное вли­я­ние, про­из­во­ди­мое на душу гума­ни­тар­ны­ми нау­ка­ми и искус­ства­ми, и осо­бен­но выс­шим из них — сло­вес­ным искус­ством, при­зна­ва­лось педа­го­га­ми всех вре­мен и наро­дов. Имея в виду это вли­я­ние, мно­гие из поклон­ни­ков искус­ства хоте­ли бы ему дать такое поло­же­ние в ходе обра­зо­ва­тель­но­го про­цес­са, какое оно име­ло в Гре­ции, где эсте­ти­че­ско­му эле­мен­ту при­над­ле­жа­ло глав­ное место как в жиз­ни, так и в обра­зо­ва­тель­ной дея­тель­но­сти. Но искус­ство хотя и явля­ет­ся в извест­ном смыс­ле могу­чей силой, тем не менее не может быть цен­траль­ным пунк­том обра­зо­ва­ния, пото­му что само оно опре­де­ля­ет­ся прин­ци­па­ми, кото­рые уста­нав­ли­ва­ют­ся не худо­же­ствен­ной, а умствен­ной и нрав­ствен­ной дея­тель­но­стью чело­ве­ка. Чем шире умствен­ные инте­ре­сы и выше нрав­ствен­ная жизнь наро­да, тем бога­че иде­аль­ным и нрав­ствен­ным содер­жа­ни­ем про­из­ве­де­ния его худо­же­ствен­но­го твор­че­ства и изящ­ной лите­ра­ту­ры, и наобо­рот, пони­же­ние умствен­ной и нрав­ствен­ной жиз­ни все­гда неиз­беж­но отра­жа­лось и на про­из­ве­де­ни­ях искус­ства, кото­рые, в свою оче­редь, еще более уси­ли­ва­ли это пони­же­ние. Поэто­му и пред­ме­ты вто­ро­го поя­са долж­ны рас­по­ла­гать­ся так, что­бы основ­ная идея обра­зо­ва­ния не теря­лась из виду; необ­хо­ди­мо, что­бы круг идей, чувств и инте­ре­сов, созда­ва­е­мый в душе вос­пи­тан­ни­ка мате­ри­а­ла­ми того и дру­го­го поя­са, пред­став­лял орга­ни­че­ское целое, а не был раз­роз­нен­ным и разъединенным.

Здесь вооб­ще нуж­но пом­нить настав­ле­ние Пла­то­на, кото­рый сове­то­вал вос­пи­та­те­лям учить юно­ше­ство всю­ду рас­по­зна­вать вез­де встре­ча­ю­щи­е­ся эле­мен­ты добра и кра­со­ты, подоб­но тому как уме­ю­щий читать рас­по­зна­ет бук­вы, где бы они ни попа­да­лись ему на гла­за. К это­му тре­бо­ва­нию не упус­кать нрав­ствен­но­го обла­го­ра­жи­ва­ю­ще­го нача­ла при про­хож­де­нии вто­ро­го обра­зо­ва­тель­но­го поя­са при­со­еди­ня­ют­ся еще три: что­бы в обра­зо­ва­нии всю­ду упо­треб­ля­лось луч­шее, клас­си­че­ское, типи­че­ское, харак­тер­ное; что­бы все это бра­лось в более или менее зна­чи­тель­ном объ­е­ме, в закон­чен­ном виде, без раз­дроб­ле­ния мате­ри­а­лов и изло­же­ния и мог­ло поэто­му про­из­во­дить осно­ва­тель­ное и проч­ное вли­я­ние; нако­нец, что­бы при­вле­ка­е­мые к делу про­чие учеб­ные мате­ри­а­лы были свя­за­ны меж­ду собой и вза­им­но под­дер­жи­ва­ли друг дру­га, так что­бы общая связь обни­ма­ла все при­об­ре­тен­ные знания.

К тре­тье­му кру­гу обра­зо­ва­тель­ных пред­ме­тов при­над­ле­жат мате­ма­ти­че­ские, есте­ствен­но­на­уч­ные и тех­ни­че­ские дис­ци­пли­ны. Непо­сред­ствен­ное содер­жа­ние дис­ци­плин это­го кру­га не име­ет нрав­ствен­но­го зна­че­ния, но так как они изу­ча­ют­ся в общей систе­ме рели­ги­оз­но-нрав­ствен­но­го обра­зо­ва­ния, то и эти пред­ме­ты при­об­ре­та­ют, без­услов­но, опре­де­лен­ный нрав­ствен­ный смысл. Как бы сла­бо ни вли­я­ли мате­ма­ти­че­ские, есте­ствен­но­на­уч­ные, тех­ни­че­ские дис­ци­пли­ны на раз­ви­тие нрав­ствен­ных стрем­ле­ний в узком смыс­ле это­го сло­ва, одна­ко для нрав­ствен­но­го роста вся­ко­го чело­ве­ка не про­хо­дит уже бес­след­но и то, что обра­зо­ва­тель­ные заня­тия и упраж­не­ния, свя­зан­ные с изу­че­ни­ем этих дис­ци­плин, вно­сят в жизнь чело­ве­ка инте­ре­сы более высо­ко­го харак­те­ра, чем инте­ре­сы, свя­зан­ные, напри­мер, с жиз­нью наше­го тела; они раз­ви­ва­ют в чело­ве­ке любовь к истине и кра­со­те, укреп­ля­ют духов­ные и телес­ные силы, при­уча­ют к серьез­но­му и настой­чи­во­му тру­ду и тем самым дела­ют его более спо­соб­ным к слу­же­нию ближ­ним — сло­вом, воору­жа­ют чело­ве­ка могу­чи­ми сред­ства­ми осу­ществ­ле­ния выс­ших целей дея­тель­но­сти и таким обра­зом уве­ли­чи­ва­ют его ответ­ствен­ность за свое пове­де­ние и с этой сто­ро­ны содей­ству­ют его нрав­ствен­но­му возвышению.

Мы пред­ста­ви­ли общий план рас­по­ло­же­ния учеб­но­го мате­ри­а­ла в шко­ле, пре­сле­ду­ю­щей в каче­стве сво­е­го основ­но­го иде­а­ла вос­пи­та­ние в ребен­ке чело­ве­ка, то есть вос­пи­та­ние луч­ших его душев­ных качеств. В этом плане рели­гия явля­ет­ся как бы ство­лом, объ­еди­ня­ю­щим собой все дру­гие отрас­ли чело­ве­че­ско­го зна­ния. Она про­ни­ка­ет собой весь обра­зо­ва­тель­ный курс, бла­го­да­ря чему позна­ю­щая мысль и созна­тель­ная жизнь чело­ве­ка полу­ча­ет опре­де­лен­ную, достой­ную его само­го цель. Орга­ни­че­ская связь позна­ния и жиз­ни при­об­ре­та­ет в рели­гии глу­бо­кий и истин­ный смысл.

Но здесь весь­ма умест­ным явля­ет­ся вопрос, воз­мож­но ли прак­ти­че­ское осу­ществ­ле­ние такой заман­чи­вой кар­ти­ны обра­зо­ва­ния? Воз­мож­но ли прак­ти­че­ски осу­ще­ствить слож­ное дело обра­зо­ва­ния в духе стро­го­го рели­ги­оз­но-нрав­ствен­но­го един­ства и не явля­ет­ся ли нари­со­ван­ная нами кар­ти­на обра­зо­ва­тель­ной дея­тель­но­сти одной из мно­гих тео­ре­ти­че­ских уто­пий? Ответ на этот вопрос может дать исто­рия педа­го­ги­ки у раз­ных народов.

Глава 5. Применение религиозно-концентрической системы образования у народов древности и в христианстве. Александрийская школа. Духовно-схоластический период воспитания и образования. Крайности религиозно-концентрической системы образования, применявшейся в этот период. Стремление к развитию психической стороны человеческого существа за счет физической

Если мы сде­ла­ем экс­кур­сию в исто­рию педа­го­ги­ки, то для нас будет ясно, что идея рели­ги­оз­но-нрав­ствен­ной кон­цен­тра­ции учеб­ных мате­ри­а­лов у раз­ных наро­дов и в раз­ные вре­ме­на при­ме­ня­лась в самых широ­ких раз­ме­рах. У наро­дов восточ­ных — инду­сов, егип­тян, изра­иль­тян, пер­сов, асси­ро-вави­ло­нян — фун­да­мен­том обра­зо­ва­ния счи­та­лись свя­щен­ные кни­ги, отку­да почер­пал­ся глав­ный обра­зо­ва­тель­ный мате­ри­ал и в духе кото­рых совер­ша­лось всё обра­зо­ва­ние чело­ве­ка. У инду­сов, напри­мер, осно­вой обра­зо­ва­ния явля­ет­ся лите­ра­ту­ра, назы­ва­ю­ща­я­ся име­нем Веды, то есть нау­ки. Ядро этой лите­ра­ту­ры состав­ля­ют гим­ны, молит­вы, фор­му­лы и изре­че­ния, отно­ся­щи­е­ся к бого­слу­же­нию, осо­бен­но к жерт­во­при­но­ше­ни­ям, к кото­рым при­мы­ка­ют объ­яс­не­ния литур­ги­че­ско­го, дог­ма­ти­че­ско­го и нрав­ствен­но­го содер­жа­ния. Изу­че­ние все­го это­го мате­ри­а­ла было обя­за­тель­но для инду­са и состав­ля­ло как бы пер­вый круг в общем ходе его обра­зо­ва­тель­ной деятельности.

К содер­жа­нию, пред­ла­га­е­мо­му Веда­ми, при­мы­ка­ют затем все про­из­ве­де­ния индий­ской нау­ки и лите­ра­ту­ры: грам­ма­ти­ка, исто­рия, логи­ка, фило­со­фия и тому подоб­ное — это вто­рой круг; мате­ма­ти­ка с есте­ствен­ны­ми нау­ка­ми — тре­тий круг, — при­том при­мы­ка­ют так тес­но, что стро­гое опре­де­ле­ние гра­ниц, до кото­рых про­сти­ра­ют­ся Веды и за кото­ры­ми начи­на­ют­ся их при­строй­ки и отпрыс­ки, ока­зы­ва­ет­ся почти невоз­мож­ным. Вся индий­ская нау­ка направ­ле­на на внут­рен­нюю духов­ную жизнь, внеш­ний же мир быти­ем сво­им не воз­буж­да­ет инте­ре­са. Вви­ду это­го есте­ство­ве­де­ние здесь не дости­га­ет высо­ко­го раз­ви­тия, тогда как мате­ма­ти­ка с ее абстракт­ным направ­ле­ни­ем боль­ше отве­ча­ет уму инду­са, открыв­ше­го поэто­му как алгеб­ру, так и деся­тич­ную систе­му счисления.

Хотя из мате­ма­ти­че­ских наук к дис­ци­пли­нам Вед отно­сит­ся толь­ко аст­ро­но­мия, одна­ко и про­ис­хож­де­ние осталь­ных мате­ма­ти­че­ских наук свя­за­но с тео­ло­ги­ей: пер­вые начат­ки индий­ской алгеб­ры нахо­дят­ся в учеб­ни­ке мет­ри­ки Вед, где сме­ны дол­гих и крат­ких зву­ков, воз­мож­ные в мет­ре с опре­де­лен­ным чис­лом сло­гов, изоб­ра­жа­ют­ся в фор­ме загад­ки, а гео­мет­ри­че­ские ука­за­ния впер­вые появ­ля­ют­ся в сочи­не­ни­ях, трак­ту­ю­щих о ритуале.

Точ­но в таком же духе было орга­ни­зо­ва­но и обра­зо­ва­ние егип­тян, асси­ро-вави­ло­нян, пер­сов; раз­ли­ча­лись толь­ко лите­ра­ту­ра и свя­щен­ные кни­ги, но общий поря­док обра­зо­ва­ния в духе рели­ги­оз­ном оставался.

В позд­ней­шие вре­ме­на, напри­мер у гре­ков и рим­лян, рели­ги­оз­ный харак­тер обра­зо­ва­ния, прав­да, как бы несколь­ко ото­дви­гал­ся на зад­ний план, заме­нив­шись эсте­ти­че­ским и кос­мо­по­ли­ти­че­ским, но, во-пер­вых, здесь не поры­ва­лась связь с нрав­ствен­но­стью — и у гре­ков, и у рим­лян обра­зо­ва­ние оди­на­ко­во долж­но было быть нрав­ствен­ным, дол­жен­ство­ва­ло совер­шен­ство­вать лич­ность чело­ве­ка, а, во-вто­рых, самая связь с рели­ги­ей здесь не поры­ва­лась окон­ча­тель­но. Эсте­ти­че­ский харак­тер гре­че­ско­го куль­та вооб­ще воз­ник на поч­ве слу­же­ния музам, боги­ням кра­со­ты и покро­ви­тель­ни­цам искус­ства; в Риме же еще с IV века до Рож­де­ства Хри­сто­ва юно­ше­ство почер­па­ло зна­ния у тос­кан­ских жре­цов¹В горо­де Фезу­лы (совр. Фье­зо­ле) рас­по­ла­га­лась шко­ла рим­ских жре­цов-авгу­ров., а таго­сти­че­ские кни­ги²Таг — в этрус­ской мифо­ло­гии ребе­нок, обла­дав­ший муд­ро­стью про­ро­ка и опыт­ный в искус­стве гада­ния. Уче­ние Таг (кни­ги Таг), пер­во­на­чаль­но изло­жен­ное на этрус­ском язы­ке, было пере­ве­де­но в сти­хо­твор­ной фор­ме на латин­ский язык и наря­ду с пра­ви­ла­ми гада­ния содер­жа­ло све­де­ния о мол­ни­ях, зем­ле­тря­се­ни­ях и чуде­сах пло­до­ро­дия. дол­гое вре­мя были осно­вой авгу­раль­ной дисциплины.

Во вре­ме­на после Рож­де­ства Хри­сто­ва, в хри­сти­ан­стве, рели­ги­оз­ный эле­мент сде­лал­ся глав­ным пунк­том обра­зо­ва­тель­ной дея­тель­но­сти. Бла­го­че­стие в обра­зо­ван­ном чело­ве­ке древ­но­сти было толь­ко одним свой­ством меж­ду дру­ги­ми, и ему толь­ко дава­лось место в сфор­ми­ро­вав­шей­ся лич­но­сти. Меж­ду тем в про­цес­се выра­бот­ки содер­жа­ния хри­сти­ан­ской жиз­ни и обра­зо­ва­ния этот эле­мент был сре­до­точ­ным пунк­том и являл­ся не в абстракт­ной неопре­де­лен­но­сти и не в поэ­ти­че­ских обра­зах, но в лич­ной реаль­ной при­мер­ной жиз­ни: никто не может поло­жить дру­го­го осно­ва­ния, кро­ме поло­жен­но­го, кото­рое есть Иисус Хри­стос (1 Кор. 3: 11).

Гос­подь Иисус Хри­стос явил Сво­ей жиз­нью, Сво­ей про­по­ве­дью еван­гель­ских истин новый нрав­ствен­ный закон люб­ви и прав­ды, при­не­сен­ный Им в мир, усвояя и сле­дуя кото­ро­му чело­век дости­га­ет истин­но­го обра­зо­ва­ния, нрав­ствен­но­го совер­шен­ства по подо­бию Отца Небесного.

Попыт­ку объ­еди­нить в рели­гии и язы­че­скую муд­рость зна­ния, и хри­сти­ан­ское веде­ние мы нахо­дим в самые пер­вые вре­ме­на хри­сти­ан­ства. Зла­то­уст в сво­их бесе­дах, уве­щая хри­сти­ан в том, что­бы они не пыта­лись обра­зо­вать из сво­их сыно­вей ора­то­ров, но вос­пи­ты­ва­ли бы их в хри­сти­ан­ской муд­ро­сти, ибо всё зави­сит не от слов, а от харак­те­ра, кото­рый один укреп­ля­ет для Цар­ства Божия, добав­ля­ет: «Гово­рю это не с тем, что­бы запре­тить тебе дать сыну лите­ра­тур­ное обра­зо­ва­ние, но хочу вос­пре­пят­ство­вать лишь тому, что­бы все забо­ты были направ­ле­ны к одно­му этому»14.

Впро­чем, в I веке всё хри­сти­ан­ское обу­че­ние состо­я­ло в сооб­ще­нии детям одних лишь хри­сти­ан­ских истин. Науч­ные же зна­ния хри­сти­ане полу­ча­ли в язы­че­ских шко­лах. Одна­ко уже в кон­це II века в Алек­сан­дрии была осно­ва­на хри­сти­ан­ская шко­ла, где сли­ва­лось язы­че­ское и хри­сти­ан­ское обра­зо­ва­ние. Алек­сан­дрия была самым удоб­ным местом для соеди­не­ния гре­че­ской нау­ки с хри­сти­ан­ством, она была цен­тром древ­ней нау­ки и уче­но­сти. Здесь Филон пытал­ся согла­со­вать Мои­сея с Пла­то­ном, здесь и языч­ник, и иудей стре­ми­лись про­ник­нуть в глубь нау­ки. Хри­сти­ан­ская шко­ла здесь стре­ми­лась углу­бить нау­ку, оду­хо­тво­рить ее хри­сти­ан­ским уче­ни­ем. Пер­во­на­чаль­но она была устро­е­на для взрос­лых языч­ни­ков, желав­ших перей­ти в хри­сти­ан­ство и вме­сте с тем бли­же озна­ко­мить­ся с ним. Мало-пома­лу в ней нача­ли читать уче­ные лек­ции о хри­сти­ан­стве, нако­нец соеди­ни­ли с этим пол­ное пре­по­да­ва­ние общих фило­соф­ских наук и при­зна­ли воз­мож­ным обу­чать не толь­ко хри­сти­ан­ских юно­шей, но при­вле­кать так­же уче­ных языч­ни­ков. Глав­ным пред­ме­том в ней было Свя­щен­ное Писа­ние; затем пре­по­да­ва­лись: фило­со­фия, грам­ма­ти­ка, рито­ри­ка, гео­мет­рия и про­чее и про­чее. Таким обра­зом, поста­вив во гла­ве обра­зо­ва­ния хри­сти­ан­скую рели­гию, Алек­сан­дрий­ская шко­ла обни­ма­ла собой все цели пре­по­да­ва­ния: вос­пи­та­ние, нази­да­ние и зна­ние — в гар­мо­ни­че­ском вза­и­мо­дей­ствии. «Мир­ские нау­ки, по харак­тер­но­му и спра­вед­ли­во­му заме­ча­нию свя­ти­те­ля Васи­лия Вели­ко­го, явля­лись здесь подоб­но листьям, слу­жа­щим для укра­ше­ния дере­ва хри­сти­ан­ско­го позна­ния, для охра­ны его плодов»15.

Ту же, срав­ни­тель­но с Алек­сан­дрий­ской хри­сти­ан­ской шко­лой, цель пре­сле­до­ва­ли и сред­не­ве­ко­вые шко­лы, но, как уви­дим далее, не без край­но­стей. Пре­по­да­ва­ние здесь было рас­счи­та­но на одно лишь тео­ло­ги­че­ское обра­зо­ва­ние, а пред­ме­ты в осталь­ных обла­стях зна­ния при­вле­ка­лись толь­ко в соот­вет­ствии с верой Церкви.

Сред­не­ве­ко­во­му чело­ве­ку чуж­до было пред­став­ле­ние, что при­об­ре­те­ние зна­ний, иссле­до­ва­ния, духов­ное обра­зо­ва­ние могут иметь цель в себе самих, — наобо­рот, они рас­смат­ри­ва­ют­ся исклю­чи­тель­но как сред­ства к хри­сти­ан­ско­му совер­шен­ству. Все нау­ки име­ли сво­ей целью спо­соб­ство­вать чело­ве­ку в дости­же­нии пер­во­быт­ной пра­вед­но­сти. Вви­ду это­го нау­ки изу­ча­лись в духов­но-схо­ла­сти­че­ский пери­од лишь постоль­ку, посколь­ку они мог­ли ока­зы­вать услу­гу тео­ло­гии. «Грам­ма­ти­ка, — гово­рит Рабан Мавр, — науча­ет искус­ству изло­же­ния древ­них поэтов и исто­ри­ков, вме­сте с тем — искус­ству гово­рить и писать пра­виль­но. Без нее нель­зя понять тро­пов и осо­бен­ных выра­же­ний Свя­щен­но­го Писа­ния, а сле­до­ва­тель­но, нель­зя ура­зу­меть истин­ный смысл сло­ва Божия. Не сле­ду­ет пре­не­бре­гать так­же про­со­ди­ей, пото­му что в псал­мах встре­ча­ет­ся мно­го раз­ных раз­ме­ров, поэто­му над­ле­жит рев­ност­но зани­мать­ся чте­ни­ем древ­них язы­че­ских поэтов и посто­ян­но упраж­нять­ся в поэ­зии. Сле­ду­ет лишь тща­тель­но очи­стить древ­них поэтов, дабы в них не оста­ва­лось ниче­го име­ю­ще­го отно­ше­ние к люб­ви и любов­ным свя­зям с язы­че­ски­ми бога­ми. Рито­ри­ка, пред­ла­га­ю­щая раз­ные роды и глав­ные части речей вме­сте с при­над­ле­жа­щи­ми сюда пра­ви­ла­ми, важ­на лишь для таких юно­шей, кото­рым не пред­сто­ит дру­гих, более стро­гих заня­тий; она долж­на быть изу­ча­е­ма по свя­тым отцам. Диа­лек­ти­ка, напро­тив того, цари­ца всех искусств и наук. В ней живет разум — он про­яв­ля­ет­ся, он обра­зу­ет­ся в ней. Одна лишь диа­лек­ти­ка в состо­я­нии даро­вать зна­ние и муд­рость, она одна лишь ука­зы­ва­ет, что такое и отку­да мы, она одна лишь учит пости­гать наше назна­че­ние, бла­го­да­ря ей одной рас­по­зна­ем доб­ро и зло. А как необ­хо­ди­ма она для свя­щен­ни­ка, что­бы состя­зать­ся с ере­ти­ком и одо­леть его³Речь идет о свя­щен­ни­ке Мал­хи­оне из Антио­хии, жив­шем в III веке. Мал­хи­он был ува­жа­ем за глу­би­ну зна­ний. Участ­во­вал в III Антио­хий­ском собо­ре (269 г.) и сыг­рал опре­де­ля­ю­щую роль в осуж­де­нии и низ­вер­же­нии Пав­ла Само­сат­ско­го, архи­епи­ско­па Антио­хии, отвер­гав­ше­го Боже­ство Иису­са Хри­ста и раз­ли­чие Лиц в Свя­той Тро­и­це.! Ариф­ме­ти­ка важ­на вслед­ствие тайн, заклю­ча­ю­щих­ся в чис­лах, изу­че­ние ее необ­хо­ди­мо при­том для Свя­щен­но­го Писа­ния, так как в нем гово­рит­ся о чис­лах, мере и про­чем. Гео­мет­рия необ­хо­ди­мы отто­го, что в Свя­щен­ном Писа­нии при опи­са­нии построй­ки Ное­ва ков­че­га и Соло­мо­но­ва хра­ма встре­ча­ют­ся раз­но­го рода кру­ги. Музы­ка и аст­ро­но­мия необ­хо­ди­ма для бого­слу­же­ния, кото­рое без музы­ки не может быть отправ­ля­е­мо с досто­ин­ством и бла­го­го­ве­ни­ем, а без аст­ро­но­мии — в уста­нов­лен­ные и опре­де­лен­ные дни»16.

Такая же при­бли­зи­тель­но поста­нов­ка обра­зо­ва­ния суще­ство­ва­ла в Сред­ние века и в уни­вер­си­те­тах. Послед­ние ока­зы­ва­ют­ся свя­зан­ны­ми с Цер­ко­вью, так как сво­им глав­ным началь­ни­ком при­зна­ют папу как выс­ше­го пра­ви­те­ля школ, и их бого­слов­ские факуль­те­ты явля­ют­ся питом­ни­ка­ми цер­ков­ной нау­ки и хра­ни­ли­ща­ми уче­ных позна­ний во всем их объ­е­ме. В сою­зе факуль­те­тов они вопло­ща­ют един­ство нау­ки, а в рас­пре­де­ле­нии их по сту­пе­ням — прин­цип, что уче­ние о делах Боже­ских долж­но пред­ше­ство­вать уче­нию о делах чело­ве­че­ских и осно­ван­ная на рели­гии фило­со­фия слу­жит свя­зью меж­ду отдель­ны­ми нау­ка­ми. Сло­вом, сред­не­ве­ко­вая шко­ла — это почти точ­ный про­то­тип такой имен­но шко­лы, в кото­рой все пред­ме­ты пре­по­да­ва­ния свя­за­ны в един­стве и направ­ля­ют­ся во всей сво­ей сово­куп­но­сти к одной общей цели — цели религиозной.

Но, несмот­ря на такое глав­ное досто­ин­ство сред­не­ве­ко­вой шко­лы, она все-таки была неудо­вле­тво­ри­тель­на, не мог­ла отве­чать вполне запро­сам жиз­ни и не соот­вет­ство­ва­ла хри­сти­ан­ским иде­а­лам. Тот иде­ал, кото­рый про­по­ве­до­вал­ся сред­не­ве­ко­вьем и его шко­ла­ми, был реши­тель­но про­ти­во­по­ло­жен язы­че­ско­му иде­а­лу. Это было вели­кое погру­же­ние чело­ве­ка в свой внут­рен­ний мир, в ту область бытия, кото­рая свя­зы­ва­ет его с Боже­ством, при­над­ле­жит не пре­хо­дя­ще­му, но веч­но­му, не миру явле­ний, но бес­пре­дель­но­му бытию, лежа­ще­му в осно­ве вся­ко­го явле­ния. Сверх­чув­ствен­ное, высту­па­ю­щее за пре­де­лы мира явле­ний, с мощ­ной силой захва­ти­ло тогда умы. Чело­век в каче­стве сына небес стал при­шель­цем на зем­ле и счи­тал вели­ко­ле­пие это­го мира не сто­я­щим тех благ, какие сули­ло ему буду­щее. Пре­крас­ный мир был изве­дан в древ­но­сти и не дал чело­ве­че­ству того, что оно ожи­да­ло от это­го мира и что доста­ви­ло бы чело­ве­ку проч­ное спо­кой­ствие. Небо заня­ло теперь его место, и граж­да­нин неба лишил прав граж­да­ни­на зем­ли. Доре­фор­ма­ци­он­ный мир, таким обра­зом, был раз­бит на два мира, из кото­рых зем­ной не име­ет ника­кой цены, за исклю­че­ни­ем раз­ве той, что­бы абстракт­но под­чи­нить­ся загроб­но­му миру и быть погло­щен­ным им. Посколь­ку есте­ствен­ный мир не име­ет ника­кой цены, то бег­ство из него есть цель жиз­ни. Отсю­да отри­ца­ю­щая мир аске­за, отсю­да посты, доб­ро­воль­ное убо­же­ство, без­бра­чие. Отсю­да так­же и то, что нау­ка в сред­не­ве­ко­вом обра­зо­ва­нии совер­шен­но погло­ща­ет­ся тео­ло­ги­ей. Мир­ские нау­ки и искус­ства нече­сти­вы, если не слу­жат непо­сред­ствен­но цер­ков­ным целям; они лише­ны вся­ко­го само­сто­я­тель­но­го зна­че­ния; они лишь соби­ра­ют и сохра­ня­ют; все, что мы зна­ем, зна­ем лишь пото­му, что так нам ска­за­но. Авто­ри­тет царит и над мир­ской, и над цер­ков­ной нау­кой. Нау­ка все­це­ло замкну­лась в источ­ни­ках рели­ги­оз­но­го веро­уче­ния и не может идти далее того, что ска­за­но в Биб­лии. Сред­не­ве­ко­вые учи­те­ля дума­ли, что в источ­ни­ках верои нра­во­уче­ния в пол­ной мере ска­за­но все то, что может знать чело­ве­че­ский ум, совер­шен­но забы­вая, что Биб­лия и вооб­ще источ­ни­ки веро­уче­ния име­ют в виду лишь совер­шен­ство­ва­ние нрав­ствен­ной чело­ве­че­ской лич­но­сти и не пре­тен­ду­ют на реше­ние науч­ных вопро­сов о при­ро­де. Биб­лия лишь гово­рит чело­ве­ку о его назна­че­нии и о назна­че­нии при­ро­ды; она гово­рит лишь и наста­и­ва­ет на том, что, иссле­дуя при­ро­ду, чело­век дол­жен все более и более пости­гать муд­рость и любовь Божию к миру. Трак­туя об этом назна­че­нии чело­ве­ка — стрем­ле­нии его к боже­ствен­но­му совер­шен­ству, Биб­лия спо­соб­ству­ет сво­бод­но­му иссле­до­ва­нию при­ро­ды мира, при­зы­ва­ет глуб­же позна­вать вели­чие Твор­ца, пости­гая муд­рость Миродержителя.

Меж­ду тем Сред­ние века, фик­си­руя ум чело­ве­ка на мире небес­ном, удер­жи­ва­ли его от позна­ния чело­ве­че­ски изящ­но­го и гар­мо­нич­но­го мира зем­но­го. Их одно­сто­рон­ний спи­ри­ту­а­лизм пре­пят­ство­вал пони­ма­нию древ­них, обще­нию с при­ро­дой, бес­при­страст­ной оцен­ке чело­ве­че­ских сил. «В като­ли­циз­ме, — как мет­ко выра­зил­ся Гегель, — люди наде­ли­ли небо обиль­ным богат­ством мыс­лей и обра­зов. Из все­го суще­го име­ла зна­че­ние одна толь­ко нить све­та, кото­рой все свя­зы­ва­лось с небом; по ней, вме­сто того что­бы пре­бы­вать в насто­я­щем, взор сколь­зил к Боже­ствен­ной Сущ­но­сти, к загроб­но­му бытию. Духов­ное зре­ние при­хо­ди­лось насиль­но обра­щать к зем­но­му и на нем удер­жи­вать, и мно­го потре­бо­ва­лось вре­ме­ни на то, что­бы ясность, какой отли­ча­лось одно лишь над­зем­ное, водво­рить в ту мглу и неуря­ди­цу, в какой обре­та­лось зем­ное чув­ство, и при­дать дей­стви­тель­ной жиз­ни инте­рес и зна­че­ние как имен­но таковой»17.

Такое миро­по­ни­ма­ние сред­не­ве­ко­вых про­све­ти­те­лей, такой про­ти­во­мир­ской рели­ги­оз­ный дух про­ти­во­ре­чил веч­ным зако­нам Бога, мира и чело­ве­че­ства, пото­му что шел напе­ре­кор сущ­но­сти при­ро­ды. Мир, при­ро­да вви­ду это­го не замед­ли­ли высту­пить на борь­бу про­тив зал­гав­шей­ся схо­ла­сти­ки, и тор­же­ство этой борь­бы не мог­ло быть сомни­тель­ным. Мир и при­ро­да лишь вре­мен­но посту­пи­лись сво­ей мощью; пра­во само­сто­я­тель­ной и сво­бод­ной лич­но­сти мог­ло утра­тить­ся лишь толь­ко на срок в силу того обсто­я­тель­ства, что внеш­няя обо­лоч­ка, кото­рую суж­де­но было вос­при­нять чело­ве­че­ско­му духу от Осно­ва­те­ля все­лен­ной, вовсе не явля­ет­ся тем­ни­цей духа, а име­ет свое само­сто­я­тель­ное зна­че­ние и выс­ший смысл в сво­ем веч­ном, дей­стви­тель­ном суще­ство­ва­нии. В силу имен­но это­го-то обсто­я­тель­ства дух древ­ней исти­ны, не отверг­ну­тый вполне хри­сти­ан­ской дос­хо­ла­сти­че­ской шко­лой, но подав­лен­ный и совер­шен­но даже отверг­ну­тый сред­не­ве­ко­вой схо­ла­сти­кой, не мог совер­шен­но заглох­нуть и сна­ча­ла неза­мет­но, а потом все рез­че и рез­че стал выдви­гать свои пра­ва на закон­ное суще­ство­ва­ние в про­ти­во­вес одно­сто­рон­не­му хри­сти­ан­ско­му меч­та­тель­ству о небе, посте­пен­но пре­об­ра­зо­вав­ше­му­ся в свою про­ти­во­по­лож­ность и при­няв­ше­му харак­тер пош­лей­шей внешности.

Схо­ла­сти­че­ским обра­зо­ва­ни­ем, таким обра­зом, как бы под­го­тов­ля­лось новое миро­воз­зре­ние, новое пони­ма­ние жиз­ни. Конеч­ное посте­пен­но про­ни­ка­ло в бес­ко­неч­ное, зем­ное сде­ла­лось одним из момен­тов веч­но­сти, граж­да­нин сего мира, постиг­ший свою сущ­ность и истин­ное назна­че­ние и жив­ший соглас­но это­му назна­че­нию, счи­тал­ся граж­да­ни­ном неба. Но это­му ново­му миро­по­ни­ма­нию не суж­де­но было усто­ять. Эта, так ска­зать, золо­тая сере­ди­на меж­ду язы­че­ским и схо­ла­сти­че­ским миро­по­ни­ма­ни­ем ока­за­лась совер­шен­но неза­мет­ной в том оппо­зи­ци­он­ном направ­ле­нии, кото­рое яви­лось как про­дукт зло­упо­треб­ле­ния рели­ги­оз­но-кон­цен­три­че­ской систе­мой обра­зо­ва­ния со сто­ро­ны схо­ла­сти­ки. К чему же при­ве­ли край­но­сти этой систе­мы духов­но-схо­ла­сти­че­ско­го пери­о­да? Отве­том на этот вопрос будет сле­ду­ю­щая гла­ва наше­го исследования.

Глава 6. Последствия воспитания и образования духовно-схоластического периода. Эпоха Возрождения и Просвещения. Крайнее увлечение поисками основных начал объективного мира до совершенного игнорирования внутреннего существа человека — его психики

Как все­гда вооб­ще быва­ет, что одна край­ность порож­да­ет дру­гую, так слу­чи­лось и в кон­це Сред­них веков. Сред­не­ве­ко­вое схо­ла­сти­че­ское обра­зо­ва­ние сво­и­ми край­но­стя­ми под­го­то­ви­ло поч­ву для ново­го миро­воз­зре­ния, кото­рое, будучи совер­шен­но про­ти­во­по­лож­ным миро­воз­зре­нию схо­ла­стов, не мог­ло не отра­зить­ся соот­вет­ству­ю­щим обра­зом и на харак­те­ре вос­пи­та­ния и образования.

Раз­го­ря­чен­ные и раз­дра­жен­ные в борь­бе со схо­ла­сти­кой умы эпох Воз­рож­де­ния и Про­све­ще­ния не мог­ли бес­при­страст­но, объ­ек­тив­но взгля­нуть на рабо­ту сво­их пред­ше­ствен­ни­ков, бла­го­да­ря чему были осуж­де­ны не толь­ко одно­сто­рон­ность сред­не­ве­ко­во­го вос­пи­та­ния, но и то, что было в послед­нем разум­но­го и истин­но­го, имен­но — осуж­ден был и сам прин­цип рели­ги­оз­но-нрав­ствен­ной кон­цен­тра­ции обра­зо­ва­тель­но­го мате­ри­а­ла. Этим самым новые про­све­ти­те­ли, выра­жа­ясь немец­кой посло­ви­цей, вме­сте с мут­ной водой выбро­си­ли из ван­ны и ребенка.

Рели­ги­оз­ная цель и осно­ва обра­зо­ва­ния и груп­пи­ров­ка учеб­но­го мате­ри­а­ла вокруг этой цели посте­пен­но теря­ют свой гла­вен­ству­ю­щий харак­тер, сме­ня­ясь то фило­ло­ги­ей — в эпо­ху Воз­рож­де­ния, то фило­со­фи­ей — в эпо­ху Про­све­ще­ния, то про­сто поли­ма­ти­ей, стрем­ле­ни­ем к мно­го­зна­нию и энцик­ло­пе­диз­му, — в про­шед­ший XIX, а так­же в насто­я­щий XX век.

Жизнь чело­ве­че­ства вооб­ще стра­да­ет отсут­стви­ем гар­мо­ни­че­ской пол­но­ты. Такое явле­ние объ­яс­ня­ет­ся отно­ше­ни­ем чело­ве­ка к объ­ек­тив­но­му миру, в усло­ви­ях кото­ро­го он живет. Исход­ной точ­кой и дви­жу­щей пру­жи­ной все­го раз­ви­тия рода чело­ве­че­ско­го все­гда были насущ­ные потреб­но­сти, и при­том не одни толь­ко мате­ри­аль­ные, но и пси­хи­че­ские. Что такое объ­ек­тив­ный мир, в кото­ром он живет, испы­ты­вая на себе его дей­ствия, то губи­тель­ные, то бла­го­твор­ные, что такое он сам по себе — вот вопро­сы, кото­рые зада­вал себе чело­век со вре­ме­ни само­го пер­во­го про­буж­де­ния в нем созна­ния. Эти вопро­сы зани­ма­ли его ничуть не менее, чем и вопрос о его лич­ном суще­ство­ва­нии. Иска­ние лич­но­го удо­вле­тво­ре­ния и иссле­до­ва­ние объ­ек­тив­ных усло­вий, раз­ви­ва­ясь рядом и непре­рыв­но влияя друг на дру­га, ред­ко сов­па­да­ли по вре­ме­ни: то одно, то дру­гое опе­ре­жа­ло и выдви­га­лось впе­ред, засло­няя и при­оста­нав­ли­вая дру­гое и нала­гая на него свой харак­тер и крас­ки. Эпо­хи, когда субъ­ек­тив­ные пси­хи­че­ские потреб­но­сти сто­я­ли на пер­вом плане, сме­ня­лись пери­о­да­ми дея­тель­ных пре­об­ра­зо­ва­ний и иссле­до­ва­ний объ­ек­тив­ных усло­вий и пре­не­бре­же­ни­ем эти­че­ски­ми тре­бо­ва­ни­я­ми и наобо­рот. Это мож­но было наблю­дать до появ­ле­ния хри­сти­ан­ства. Хри­сти­ан­ство нару­ши­ло, так ска­зать, это веч­ное коле­ба­ние меж­ду субъ­ек­тив­ным и объ­ек­тив­ным. Оно поста­ви­ло сво­ей целью урав­но­ве­сить дух и мате­рию, соеди­нен­ные в еди­ном суще­стве чело­ве­ка таин­ствен­ны­ми нитя­ми. Оно поста­ви­ло зада­чей воз­вра­ще­ние чело­ве­ка к тому пси­хо­фи­зи­че­ско­му рав­но­ве­сию, каким он обла­дал во вре­ме­на сво­ей рай­ской жиз­ни. Прав­да, оно заяв­ля­ет, что «мир во зле лежит», но имен­но этот злой мир и пред­на­зна­ча­ет­ся Хри­стом к рефор­ми­ро­ва­нию через вопло­ще­ние в нем запо­ве­ди люб­ви. Иска­ние Цар­ства Божия и его прав­ды сопро­вож­да­ет­ся здесь при­об­ре­те­ни­ем мир­ских благ. Чело­ве­че­ское тело здесь не игно­ри­ру­ет­ся, не обре­ка­ет­ся на уни­что­же­ние, как у Буд­ды, и не явля­ет­ся пред­ме­том исклю­чи­тель­но­го покло­не­ния в удо­вле­тво­ре­нии его одно­сто­рон­них, инстинк­тив­ных, низ­мен­ных про­яв­ле­ний, что на язы­ке хри­сти­ан­ства назы­ва­ет­ся похо­тью пло­ти. Здесь реко­мен­ду­ет­ся удер­жи­вать тело в рав­но­ве­сии с духом, ибо оно есть храм Свя­то­го Духа.

Воз­не­на­ви­де­ние сво­е­го тела осуж­да­ет­ся здесь как нечто про­тив­ное зако­нам при­ро­ды, и воз­во­дит­ся в общий закон забо­та о теле, лишь бы эта забо­та не нару­ша­ла пси­хо­фи­зи­че­ской гар­мо­нии. Хри­сти­ан­ство уста­нав­ли­ва­ет имен­но такое отно­ше­ние чело­ве­ка как к его соб­ствен­но­му телу, так и вооб­ще к миру физи­че­ско­му, миру объ­ек­тив­но­му, вез­де стре­мясь уста­но­вить гар­мо­нию — меж­ду зем­лей и Небом, Богом и при­ро­дой. Такое миро­воз­зре­ние про­во­ди­лось хри­сти­ан­ством и хри­сти­ан­ски­ми шко­ла­ми пер­вых веков. Но с тече­ни­ем вре­ме­ни инди­ви­ду­а­лизм стал брать зна­чи­тель­ный пере­вес, и в Сред­ние века хри­сти­ан­ство уже совер­шен­но иска­зи­лось одно­сто­рон­ним раз­ви­ти­ем чело­ве­ка. Мир объ­ек­тив­ных усло­вий и зако­нов остал­ся закры­тым для иссле­до­ва­ния и дея­тель­но­сти людей.

Вви­ду это­го-то имен­но в эту область и напра­ви­лись все силы евро­пей­ских наро­дов с юно­ше­ским пылом и увле­че­ни­ем, когда ими была осо­зна­на бес­плод­ность схо­ла­сти­ки, когда послед­няя сама фак­ти­че­ски заяви­ла свое бессилие.

Укре­пив­шись и воз­му­жав в усво­е­нии опы­тов вели­ких учи­те­лей, наро­дов древ­не­го мира, евро­пей­цы пусти­лись в широ­кое море науч­ных иссле­до­ва­ний и ста­ли при­ме­нять сде­лан­ные ими откры­тия ко всем сто­ро­нам сво­ей жиз­ни. Успе­хи были пора­зи­тель­ны и пре­взо­шли самые сме­лые ожи­да­ния. Пере­во­ро­ты в обще­ствен­ном быту, мир­ные и насиль­ствен­ные, изоб­ре­те­ния одно дру­го­го полез­ней — все это изме­ни­ло и улуч­ши­ло соци­аль­ные усло­вия чело­ве­че­ско­го существования.

Шли, не пре­ры­ва­ясь, поис­ки основ­ных начал и зако­нов объ­ек­тив­но­го мира. Наблю­де­ни­ям и иссле­до­ва­ни­ям после дол­гих уси­лий уда­лось под­ме­тить, что не одни явле­ния внеш­ней при­ро­ды, но и фак­ты и явле­ния пси­хи­че­ской жиз­ни не зави­сят от лич­но­го усмот­ре­ния и доб­рой воли людей, а совер­ша­ют­ся так­же с извест­ной пра­виль­но­стью по неиз­ме­ня­е­мым зако­нам, как и явле­ния внеш­ней при­ро­ды, пото­му и могут быть отне­се­ны к объ­ек­тив­но­му миру, сво­е­го рода объ­ек­тив­ным усло­ви­ям жиз­ни и дея­тель­но­сти чело­ве­ка. Вви­ду это­го обсто­я­тель­ства евро­пей­ские наро­ды при­шли к убеж­де­нию, что пси­хи­че­ские и соци­аль­ные фак­то­ры, подоб­но явле­ни­ям и фак­то­рам мате­ри­аль­ным, могут быть изме­ня­е­мы и ком­би­ни­ру­е­мы так или ина­че — соглас­но с потреб­но­стя­ми и жела­ни­я­ми людей. Бли­ста­тель­ные прак­ти­че­ские резуль­та­ты этой мыс­ли и ее при­ме­не­ния к вос­пи­та­нию и раз­ви­тию чело­ве­ка, к зако­но­да­тель­ству, поли­ти­ке и эко­но­ми­че­ской жиз­ни наро­дов воз­ве­ли ее на сте­пень непре­лож­ной исти­ны и пове­ли в наше вре­мя к рас­про­стра­не­нию точ­но­го науч­но­го мето­да и на иссле­до­ва­ние пси­хи­че­ских и соци­аль­ных явле­ний, о чем еще недав­но никто не смел и мечтать.

Отвер­гать или ума­лять те успе­хи, кото­рые при­нес­ло чело­ве­че­ству объ­ек­тив­ное зна­ние, было бы оче­вид­ной неспра­вед­ли­во­стью. Его гро­мад­ное зна­че­ние и дея­тель­ная роль в устро­е­нии и улуч­ше­нии чело­ве­че­ско­го быта упро­че­ны и обес­пе­че­ны прак­ти­че­ски­ми резуль­та­та­ми. Исто­рия есть после­до­ва­тель­ный ряд опы­тов рода чело­ве­че­ско­го улуч­шить поло­же­ние людей, а раз­ви­тие наук есть лишь раз­ви­тие прак­ти­че­ской про­вер­ки опы­тов, накоп­лен­ных путем зна­ния. Если раз­ви­тие откло­ни­лось от извест­но­го направ­ле­ния, то это вер­ный при­знак того, что для чело­ве­че­ства откры­лись новые пер­спек­ти­вы в устро­е­нии сво­е­го бла­го­по­лу­чия, пер­спек­ти­вы, кото­рые для него ранее, вслед­ствие тех или иных при­чин, были неза­мет­ны. Веря в воз­мож­ность най­ти здесь то, к чему он дав­но стре­мил­ся, чело­век сюда и обра­ща­ет­ся и направ­ля­ет все свои силы. Успех окры­лил чело­ве­ка для даль­ней­шей дея­тель­но­сти. Упо­ен­ный одер­жан­ны­ми на новом пути побе­да­ми и сде­лан­ны­ми заво­е­ва­ни­я­ми, он вооб­ра­зил, что уже дер­жит в руках ключ, откры­ва­ю­щий ему вра­та Цар­ства. Одна­ко шли годы, а гори­зон­ты, отку­да виде­лось сча­стье, ото­дви­га­лись от него все далее и далее. Он был обма­нут в сво­их надеж­дах, пото­му что этот путь к сча­стью был столь же одно­сто­рон­ним, как и сред­не­ве­ко­вый путь. Но если мы теперь не видим в посту­па­тель­ном дви­же­нии евро­пей­ской мыс­ли и жиз­ни преж­ней уве­рен­но­сти и твер­до­сти, если празд­нич­ное настро­е­ние мало-пома­лу усту­па­ет место про­за­и­че­ской оза­бо­чен­но­сти и рядом с кли­ка­ми тор­же­ства и побе­ды всё чаще и чаще раз­да­ют­ся плач и сто­ны уны­ния и отча­я­ния, то это не может послу­жить для нас осно­ва­ни­ем для того, что­бы бро­сать камень в чело­ве­ка, обма­ну­то­го в сво­их надеж­дах, и не ста­вить ни во что всё то, что он при­об­рел на этом пути. Исто­рия есть накоп­ле­ние тру­да и опыт­но­сти, без кото­рых шагу нель­зя сту­пить ни в мыс­ли, ни в прак­ти­че­ской жиз­ни. Что же осла­би­ло эту уве­рен­ность, что вызва­ло в чело­ве­че­стве коле­ба­ние и нере­ши­тель­ность в даль­ней­шем сле­до­ва­нии по преж­не­му пути?

Ответ на этот вопрос пока­жет нам, чего людям недо­ста­ет и в каком направ­ле­нии сле­ду­ет рабо­тать им и тру­дить­ся далее, что­бы бли­же и бли­же под­хо­дить к сво­ей завет­ной цели.

Глава 7. Кризис объективных идеалов. Роль религиозного воспитания в преодолении этого кризиса

Направ­ле­ние, по кото­ро­му тек­ла, да и теперь еще течет евро­пей­ская жизнь, поко­ит­ся на убеж­де­нии, что объ­ек­тив­ные цели и их осу­ществ­ле­ние суть един­ствен­но вер­ное сред­ство создать чело­ве­ку для себя воз­мож­ное сча­стье и бла­го­по­лу­чие. Это убеж­де­ние про­ник­ло в плоть и кровь евро­пей­ца. Уяс­нить, выра­бо­тать и вопло­тить объ­ек­тив­ное в дей­стви­тель­но­сти — вот цель евро­пей­ских стрем­ле­ний послед­них веков.

Весь тра­гизм это­го направ­ле­ния заклю­ча­ет­ся в его непол­но­те, недо­ста­точ­но­сти, одно­сто­рон­но­сти. Теперь эта непол­но­та ска­зы­ва­ет­ся в каком-то неопре­де­лен­ном недо­воль­стве и уны­нии, кото­ро­го люди никак не могут объ­яс­нить себе. Меж­ду тем объ­яс­не­ние заклю­ча­ет­ся имен­но в том, что объ­ек­тив­ность не дает чело­ве­ку без­услов­но твер­дой и проч­ной точ­ки опо­ры, пото­му что источ­ник — кор­ни ее — лежит не вне чело­ве­ка, а в нем самом, в его при­ро­де как живо­го, еди­нич­но­го, инди­ви­ду­аль­но­го организма.

Увлек­шись иссле­до­ва­ни­ем объ­ек­тив­ной сто­ро­ны сво­е­го суще­ство­ва­ния, евро­пей­ские наро­ды совер­шен­но забы­ли свою внут­рен­нюю, инди­ви­ду­аль­ную, пси­хи­че­скую жизнь. Она была предо­став­ле­на самой себе и раз­ви­ва­лась слу­чай­но, без вся­ко­го руко­вод­ства и дис­ци­пли­ны, так как объ­ек­тив­ное зна­ние не инте­ре­су­ет­ся инди­ви­ду­аль­ной жиз­нью и по сво­им зада­чам и целям нигде не может натолк­нуть­ся на ее потреб­но­сти и вопро­сы. Забы­тая и бро­шен­ная на про­из­вол слу­чай­но­стей, она покры­лась пле­се­нью, оже­сто­чи­лась и завя­ла. Но так как лич­ная инди­ви­ду­аль­ная жизнь есть непо­сред­ствен­ная осно­ва общей и объ­ек­тив­ной жиз­ни, то и на этой жиз­ни долж­на была рано или позд­но ото­звать­ся душев­ная неустро­ен­ность чело­ве­ка. Вот поче­му, если кто-либо из нас попы­та­ет­ся про­ник­нуть во всё то, что про­ис­хо­дит в мире в насто­я­щее вре­мя, тот не может не заме­тить, что рядом с пор­чей нра­вов уси­ли­ва­ет­ся шат­кость поли­ти­че­ских и соци­аль­ных поряд­ков, запу­ты­ва­ет­ся эко­но­ми­че­ское финан­со­вое поло­же­ние, оста­нав­ли­ва­ет­ся худо­же­ствен­ное твор­че­ство. Люди чув­ству­ют какую-то тоск­ли­вую неопре­де­лен­ность сво­ей жиз­ни, сво­е­го поло­же­ния. Отра­же­ни­ем этой неудо­вле­тво­рен­но­сти явля­ет­ся наша лите­ра­ту­ра, без­от­вет­ная перед вопро­са­ми о том, поче­му люди живут не так, как бы нуж­но было жить, и в чем заклю­ча­ет­ся смысл жиз­ни, нако­нец даже есть ли он, этот смысл, в ней.

Наблю­де­ние и опыт поко­ле­ба­ли без­гра­нич­ное дове­рие к объ­ек­тив­но­му миро­воз­зре­нию, ука­за­ли на его одно­сто­рон­ность, недо­ста­точ­ность, непол­но­ту и на необ­хо­ди­мость испра­вить эти недо­стат­ки под­ня­ти­ем и выра­бот­кой лич­ной пси­хи­че­ской жиз­ни и дея­тель­но­сти. В этом заклю­ча­ет­ся глу­бо­кий смысл кри­зи­са, через кото­рый про­хо­дит совре­мен­ное чело­ве­че­ство. В устрем­ле­нии всех луч­ших сил зна­ния и прак­ти­че­ской опыт­но­сти на нрав­ствен­ное раз­ви­тие еди­нич­но­го инди­ви­ду­аль­но­го лица и дол­жен состо­ять пере­ход чело­ве­че­ства в новый пери­од сво­е­го раз­ви­тия, когда жизнь чело­ве­ка при­об­ре­тет харак­тер той пси­хо­фи­зи­че­ской урав­но­ве­шен­но­сти, кото­рая была при­су­ща пер­вым векам хри­сти­ан­ства. Она будет или долж­на быть запе­чат­ле­на стрем­ле­ни­ем чело­ве­ка к гар­мо­ни­че­ско­му соче­та­нию небес­но­го с зем­ным, к отра­же­нию Боже­ства в огра­ни­чен­но услов­ном бытии мира и человека.

Пово­рот к истин­но хри­сти­ан­ско­му воз­зре­нию на чело­ве­ка и весь внеш­ний мир долж­на про­из­ве­сти и уско­рить шко­ла. Она долж­на при­го­тов­лять не про­сто ремес­лен­ни­ков, как она это дела­ла и дела­ет начи­ная с эпо­хи Воз­рож­де­ния, а людей, осу­ществ­ля­ю­щих в мире свое бого­по­доб­ное назна­че­ние. Обу­че­ние же, жела­ю­щее воз­вы­сить­ся над спе­ци­аль­ным обра­зо­ва­ни­ем и вос­пи­ты­вать все­го чело­ве­ка, не может обой­тись без рели­ги­оз­но­го обра­зо­ва­ния и рели­ги­оз­ных упражнений. 

Рели­ги­оз­ная осно­ва шко­лы есть самый вер­ный залог успе­ха школь­но­го дела. Шко­ла впа­ла бы в вели­кое заблуж­де­ние, гро­зя­щее опас­ны­ми послед­стви­я­ми, если бы под вли­я­ни­ем крайне отвле­чен­ной само­на­де­ян­но­сти толь­ко в себе самой нача­ла искать центр тяже­сти, если бы ста­ла одну себя при­зна­вать и ценить в каче­стве глав­но­го дви­га­те­ля народ­но­го обра­зо­ва­ния и через это посте­пен­но отда­ля­лась бы от един­ствен­но­го живо­го источ­ни­ка вся­ко­го обра­зо­ва­ния — от хри­сти­ан­ской семьи и обще­ства. Вме­сте с тем она отка­за­лась бы от глав­ной сво­ей зада­чи — вос­пи­та­ния и забы­ла бы, что толь­ко то обра­зо­ва­ние, кото­рое совер­ша­ет­ся при внеш­ней и внут­рен­ней помо­щи Божи­ей, име­ет веч­ную цену и обе­то­ва­ние насто­я­щей и буду­щей жиз­ни, обе­то­ва­ние того сча­стья, кото­ро­го как бы впотьмах ищет чело­век, нахо­дя­щий­ся вне рели­ги­оз­но­го веде­ния. Наше вре­мя в сво­ем увле­че­нии сво­бод­ной духов­ной рабо­той и дви­же­ни­ем слиш­ком часто забы­ва­ет, что оно пита­ет­ся сия­ни­ем пре­мир­но­го све­та, кото­рый откры­ва­ет­ся чело­ве­че­ству через хри­сти­ан­скую веру.

Пусть харак­тер­ной осо­бен­но­стью наше­го вре­ме­ни счи­та­ет­ся скеп­ти­цизм и ате­изм — чело­ве­ку с более глу­бо­ким пони­ма­ни­ем вещей не сле­ду­ет их счи­тать истин­ной сиг­на­ту­рой века. Скеп­сис и отри­ца­ние усво­е­ны более шум­ной тол­пой, неже­ли здо­ро­вы­ми, внут­ренне созрев­ши­ми и обра­зо­ван­ны­ми лич­но­стя­ми. Наобо­рот, сиг­на­ту­ру эту мож­но видеть в несо­мнен­ном обнов­ле­нии про­буж­да­ю­щей­ся, пло­до­твор­ной и отныне неиз­гла­ди­мой рели­ги­оз­ной, цер­ков­ной жиз­ни. Не счи­тать­ся с этой жиз­нью — зна­чит ради лож­но­го и мод­но­го направ­ле­ния эпо­хи погре­шить перед более глу­бо­ким духом вре­ме­ни, тихое вея­ние кото­ро­го гово­рит гром­че, чем шум мир­ской суе­ты. Веч­ная зелень рели­ги­оз­но­го созна­ния все­гда про­би­ва­ет­ся сквозь тер­ни­стый кустар­ник совре­мен­ных мате­ри­а­ли­сти­че­ских и авто­но­ми­че­ских идей, и серьез­ные мыс­ли­те­ли насто­я­ще­го вре­ме­ни часто пре­крас­но выра­жа­ют дви­же­ние это­го сознания.

Куль­тур­ная жизнь со все­ми ее бле­стя­щи­ми и шум­ны­ми успе­ха­ми не исчер­пы­ва­ет глу­бо­чай­ше­го суще­ства чело­ве­че­ской лич­но­сти; внут­рен­няя необ­хо­ди­мость застав­ля­ет его искать внут­рен­не­го мира, здо­ро­вой и чистой жиз­ни, ее смысл в веч­ном бытии и бес­ко­неч­ной люб­ви. Исти­на, нахо­дя­щая свое выра­же­ние в чело­ве­ке как про­дукт его бого­по­доб­ной при­ро­ды, но не при­зна­ва­е­мая разу­мом за такой имен­но про­дукт, порож­да­ет в нем тра­ге­дию, кото­рая не может закон­чить­ся бла­го­при­ят­ной для чело­ве­ка раз­вяз­кой до тех пор, пока ее появ­ле­ние будет объ­яс­нять­ся раз­лич­ны­ми выду­ман­ны­ми при­чи­на­ми. Эта тра­ге­дия бла­го­при­ят­но раз­ре­шит­ся для чело­ве­ка лишь тогда, когда он про­зре­ет и дове­рит­ся голо­су сво­е­го внут­рен­не­го само­со­зна­ния, явно сви­де­тель­ству­ю­ще­го ему, что исти­на, доб­ро и кра­со­та, про­яв­ля­ю­щи­е­ся в мире и в его душе, суть сия­ние сла­вы Бога, отра­же­ние без­услов­но­го Добра, высо­чай­шей Исти­ны в огра­ни­чен­но услов­ном бытии мира. Если же, таким обра­зом, спа­се­ние чело­ве­ка в рели­гии, то ясно, что дух рели­ги­оз­но­сти дол­жен про­ни­кать собой всю нашу жизнь, и в част­но­сти обра­зо­ва­тель­ные зада­чи шко­лы, где совер­ша­ет­ся вели­кий и ответ­ствен­ный про­цесс сози­да­ния чело­ве­ка и вме­сте с тем осу­ществ­ля­ет­ся и про­гресс чело­ве­че­ства. Школь­ное обра­зо­ва­ние долж­но быть имен­но рели­ги­оз­ным, постро­е­но на нача­лах рели­ги­оз­но­сти и иметь завер­ше­ни­ем сво­им чистую рели­ги­оз­но-нрав­ствен­ную лич­ность. Оно долж­но выра­бо­тать в чело­ве­ке соот­вет­ству­ю­щее его дей­стви­тель­ной бого­по­доб­ной при­ро­де хри­сти­ан­ское миросозерцание.

Все­го это­го шко­ла может достиг­нуть един­ствен­но путем рели­ги­оз­но-нрав­ствен­ной кон­цен­тра­ции сво­е­го учеб­но­го мате­ри­а­ла, избе­гая при этом тех край­но­стей, кото­рые допус­ка­лись в подоб­ных систе­мах обра­зо­ва­ния пред­ше­ству­ю­щих веков. Этим путем шко­ла устре­мит все луч­шие силы зна­ния и опыт­но­сти на нрав­ствен­ное раз­ви­тие еди­нич­но­го инди­ви­ду­аль­но­го лица и явит­ся, таким обра­зом, проч­ной гаран­ти­ей нрав­ствен­ной жиз­ни, нрав­ствен­но­го роста чело­ве­че­ства, истин­но­го про­све­ще­ния и здо­ро­вой культуры.

• 1
  В горо­де Фезу­лы (совр. Фье­зо­ле) рас­по­ла­га­лась шко­ла рим­ских жрецов-авгуров.
• 2
  Таг — в этрус­ской мифо­ло­гии ребе­нок, обла­дав­ший муд­ро­стью про­ро­ка и опыт­ный в искус­стве гада­ния. Уче­ние Таг (кни­ги Таг), пер­во­на­чаль­но изло­жен­ное на этрус­ском язы­ке, было пере­ве­де­но в сти­хо­твор­ной фор­ме на латин­ский язык и наря­ду с пра­ви­ла­ми гада­ния содер­жа­ло све­де­ния о мол­ни­ях, зем­ле­тря­се­ни­ях и чуде­сах плодородия.
• 3
  Речь идет о свя­щен­ни­ке Мал­хи­оне из Антио­хии, жив­шем в III веке. Мал­хи­он был ува­жа­ем за глу­би­ну зна­ний. Участ­во­вал в III Антио­хий­ском собо­ре (269 г.) и сыг­рал опре­де­ля­ю­щую роль в осуж­де­нии и низ­вер­же­нии Пав­ла Само­сат­ско­го, архи­епи­ско­па Антио­хии, отвер­гав­ше­го Боже­ство Иису­са Хри­ста и раз­ли­чие Лиц в Свя­той Троице.