«Церковность» Житие мученицы Татианы (Гримблит) Автор: игумен Дамаскин (Орловский)

Муче­ни­ца Тати­а­на роди­лась 14 декаб­ря 1902 года в горо­де Том­ске в семье слу­жа­ще­го акциз­но­го управ­ле­ния Нико­лая Ива­но­ви­ча Грим­бли­та и его супру­ги Веры Анто­ни­нов­ны, урож­ден­ной Мисю­ре­вой. Ее отец, один из весь­ма ува­жа­е­мых свя­щен­ни­ков Том­ска, был сыном пса­лом­щи­ка Алек­сандра Мисю­ре­ва. Анто­нин родил­ся в 1845 году, окон­чил цер­ков­но­при­ход­скую шко­лу и был при­нят на казен­ный счет в Тоболь­скую духов­ную семи­на­рию, окон­чил ее с отли­чи­ем и в 1866 году посту­пил в Казан­скую духов­ную ака­де­мию, кото­рую затем окон­чил по пер­во­му разряду. 

По окон­ча­нии Ака­де­мии он женил­ся на доче­ри свя­щен­ни­ка Софье Алек­сан­дровне Поме­ран­це­вой и в 1870 году был назна­чен в Том­скую духов­ную семи­на­рию пре­по­да­ва­те­лем общей и рус­ской цер­ков­ной исто­рии, прак­ти­че­ско­го руко­вод­ства для пас­ты­рей и литур­ги­ки. В 1871 году он был руко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка ко хра­му во имя свя­той рав­ноап­о­столь­ной Марии Маг­да­ли­ны при Мари­ин­ской жен­ской гим­на­зии. В 1892 году епи­скоп Том­ский и Бар­на­уль­ский Мака­рий (Нев­ский) назна­чил его насто­я­те­лем кли­ни­че­ской церк­ви во имя вели­ко­му­че­ни­ка Пан­те­ле­и­мо­на при Импе­ра­тор­ском Том­ском уни­вер­си­те­те, а в 1898 году — насто­я­те­лем церк­ви при Том­ской муж­ской гим­на­зии. В 1894 году отец Анто­нин был воз­ве­ден в сан протоиерея.

Во вре­мя сво­е­го пас­тыр­ско­го слу­же­ния он был зако­но­учи­те­лем во мно­гих учеб­ных заве­де­ни­ях горо­да Том­ска и, в част­но­сти, в Мари­ин­ской жен­ской гим­на­зии, где учи­лась его люби­мая внуч­ка Татья­на. Будучи сам рев­ност­ным и вер­ным слу­жи­те­лем Хри­сто­вым, про­то­и­е­рей Анто­нин и Татьяне сумел открыть сер­деч­ные очи на неот­мир­ную кра­со­ту это­го слу­же­ния, от кото­ро­го захва­ты­ва­ло дух, как от чисто­го, про­зрач­но­го гор­но­го воз­ду­ха. Он помог ей глу­бо­ко понять и осо­знать, насколь­ко важ­но беречь от зла свою душу с само­го дет­ства, что­бы душа, этот дра­го­цен­ный сосуд, не была повре­жде­на наси­ли­ем стра­стей и гре­хов в дет­стве и отро­че­стве, отче­го впо­след­ствии потре­бу­ет­ся вос­ста­нов­ле­ние ее целост­но­сти силою Боже­ствен­ной бла­го­да­ти, но что­бы она, как при­го­тов­лен­ная нива, с малых лет напи­ты­ва­лась Боже­ствен­ным дождем и при­нес­ла плод сто­рич­ный. Бла­го­дат­ный выбор без­за­вет­но­го слу­же­ния ближ­ним, когда чело­век, остав­ляя всё в про­шлом, стре­мит­ся в гря­ду­щее, опи­ра­ясь лишь на веру во Хри­ста, откры­ва­ет перед ним и путь Хри­стов — пол­ный стра­да­ний, житей­ской неустро­ен­но­сти, когда быва­ет негде при­к­ло­нить гла­ву, когда он попа­да­ет в отча­ян­ные по чело­ве­че­ству обсто­я­тель­ства, но верою во Хри­ста, его под­дер­жи­ва­ю­ще­го, нико­гда не отчаивается.

Пер­вые стра­да­ния, пер­вая скорбь была от род­ных, не одоб­рив­ших выбо­ра Татья­ны посвя­тить свою жизнь помо­щи ближ­ним, а дедуш­ка­свя­щен­ник в 1915 году уже ото­шел в оби­те­ли веч­ные. Для род­ствен­ни­ков ее само­от­вер­жен­ное слу­же­ние Хри­сту ста­ло непри­лич­ным по пред­став­ле­ни­ям бла­го­вос­пи­тан­но­го мира юрод­ством. Осо­бую скорбь при­но­си­ли Татьяне отно­ше­ния с мате­рью, хотя и бла­го­че­сти­вой, но не сумев­шей при­нять ее высо­ко­го и стран­но­го для мира подвига.

Она не одоб­ри­ла выбор Татья­ны — лишить себя всех жиз­нен­ных радо­стей и благ зем­ных, всю себя посвя­тив слу­же­нию нуж­да­ю­щим­ся в помо­щи, нахо­дя­щим­ся в скорб­ных обсто­я­тель­ствах ближ­ним. Таких все­гда и во вся­кое вре­мя было доволь­но: их было доволь­но и во вре­ме­на Хри­ста, и в пер­вые сто­ле­тия жиз­ни Церк­ви на зем­ле, и во вре­ме­на свя­то­го пра­вед­но­го Иоан­на Крон­штадт­ско­го, и уж тем более в совет­ское вре­мя, когда тем­ни­цы запол­ни­лись заклю­чен­ны­ми хри­сти­а­на­ми и было, было кого посе­щать и кому помогать.

В 1920 году Татья­на окон­чи­ла Мари­ин­скую гим­на­зию. В этом же году от тифа умер отец, Нико­лай Ива­но­вич Грим­блит, кото­ро­му было пять­де­сят пять лет. Он был сыном Ива­на Ива­но­ви­ча Грим­бли­та, сиро­ты, про­слу­жив­ше­го два­дцать пять лет в армии; после демо­би­ли­за­ции он устро­ил­ся управ­ля­ю­щим име­ни­ем в Казан­ской губер­нии. Нико­лай в 1887 году окон­чил в Каза­ни Тех­ни­че­скую артил­ле­рий­скую шко­лу и слу­жил при Казан­ском артил­ле­рий­ском скла­де. В 1896 году он был пере­ве­ден в Казан­ское Окруж­ное артил­ле­рий­ское управ­ле­ние. Его супру­га, Вера Анто­ни­нов­на, очень ску­ча­ла по роди­те­лям и уго­во­ри­ла мужа пере­ехать в Томск. В 1899 году Нико­лай Ива­но­вич был пере­ве­ден в город Томск и назна­чен млад­шим кон­тро­ле­ром 1‑го окру­га Управ­ле­ния акциз­ны­ми сбо­ра­ми Том­ской губер­нии и Семи­па­ла­тин­ской обла­сти и в этой долж­но­сти про­слу­жил до 1919 года.

После смер­ти отца дети сами выби­ра­ли для себя образ жиз­ни, боль­шей частью посвя­тив ее житей­ским делам, самим по себе не гре­хов­ным, не злым, но весь­ма дале­ким от высо­ко­го хри­сти­ан­ско­го иде­а­ла, путь к кото­ро­му есть, по выра­же­нию апо­сто­ла Пав­ла, юрод­ство. Татья­на избра­ла дру­гой путь. 

В 1920 году она посту­пи­ла рабо­тать вос­пи­та­тель­ни­цей в дет­скую коло­нию «Клю­чи». Здесь впер­вые рас­кры­лось богат­ство ее даро­ва­ний. Она часа­ми мог­ла рас­ска­зы­вать детям о Боге, о рус­ской исто­рии, о при­ро­де Том­ско­го края, кото­рую люби­ла столь силь­но и без­за­вет­но, как буд­то имен­но на этой стро­гой и даже суро­вой при­ро­де отпе­ча­тал­ся дея­тель­ный и любя­щий облик Твор­ца. Для кого­то эти края ассо­ци­и­ро­ва­лись толь­ко с дол­гой зимой и поляр­ны­ми ноча­ми, а для Татья­ны — с Поляр­ной звез­дой и чудом север­но­го сия­ния. В при­ро­де Сиби­ри для ее чистой души была сокры­та необык­но­вен­но при­тя­га­тель­ная сила: пер­во­быт­ная мощь, как бы хра­ня­щая на себе отпе­ча­ток недав­но еще совер­шен­но­го дела Твор­ца, неза­ви­си­мость, сво­бо­да и про­стор — все те каче­ства, кото­рые она ощу­ща­ла и цени­ла в себе. Впо­след­ствии, когда Татья­на ока­за­лась в Москве, та пока­за­лась ей золо­том свер­ка­ю­щей тем­ни­цей, насквозь про­пи­тан­ной отра­вой лож­ных иде­а­лов, опу­тан­ной и ско­ван­ной ими, точ­но цепями.

В 1920 году на тер­ри­то­рии Сиби­ри завер­ши­лась Граж­дан­ская вой­на и нача­лась вой­на вла­стей про­тив наро­да, и вско­ре вся Сибирь с ее обшир­ны­ми про­стран­ства­ми ста­ла местом заклю­че­ния и ссы­лок. В это вре­мя бла­го­че­сти­вая деви­ца и рев­ност­ная хри­сти­ан­ка Татья­на поста­ви­ла себе за пра­ви­ло почти все зара­ба­ты­ва­е­мые ею сред­ства, а так­же то, что уда­ва­лось собрать в хра­мах горо­да Том­ска, менять на про­дук­ты и вещи и пере­да­вать заклю­чен­ным в Том­скую тюрь­му. При­хо­дя в тюрь­му, она спра­ши­ва­ла у адми­ни­стра­ции, кто из заклю­чен­ных не полу­ча­ет про­дук­то­вых пере­дач, и тем пере­да­ва­ла. В пер­вый раз она была аре­сто­ва­на в 1920 году за сбор средств на ране­ных белых офицеров.

В 1923 году Татья­на повез­ла пере­да­чи нуж­да­ю­щим­ся заклю­чен­ным в тюрь­му в город Иркутск. Здесь ее аре­сто­ва­ли, предъ­явив обви­не­ние в контр­ре­во­лю­ци­он­ной дея­тель­но­сти, заклю­чав­шей­ся в бла­го­тво­ри­тель­но­сти узни­кам. Тут ей впер­вые самой при­шлось позна­ко­мить­ся с тяж­кой нево­лей, услы­шать в сво­ей душе ту слож­ную гам­му пере­жи­ва­ний, когда вче­ра еще воль­ный чело­век сра­зу ста­но­вит­ся огра­ни­чен­ным почти во всех сво­их дей­стви­ях. Это пере­жи­ва­ние было срод­ни смер­ти, когда спе­ле­ну­тая душа так­же лише­на сво­бо­ды и, ско­ван­ная силой внеш­ней вла­сти, уже не может заявить себя, но она по-преж­не­му может любить, и в стра­да­нии эта любовь ста­но­вит­ся еще силь­нее. Татьяне было все­го два­дцать лет, когда она ока­за­лась в пле­ну стен тюрем­ных, реше­ток желез­ных, но она пере­жи­ва­ла свою нево­лю с задо­ром моло­до­сти, у кото­рой еще мно­го сил, что­бы лег­ко смот­реть на все невзго­ды. Одна­ко тюрь­ма недол­го удер­жи­ва­ла пра­вед­ную деви­цу: через четы­ре меся­ца она была осво­бож­де­на и сра­зу же вер­ну­лась к делу ока­за­ния помо­щи заключенным.

В 1925 году ОГПУ сно­ва аре­сто­ва­ло Татья­ну за помощь заклю­чен­ным; на этот раз ее выпу­сти­ли через семь дней. Осво­бо­див­шись, она по-преж­не­му про­дол­жа­ла помо­гать узни­кам. К это­му вре­ме­ни Татья­на позна­ко­ми­лась со мно­ги­ми выда­ю­щи­ми­ся архи­ере­я­ми и свя­щен­ни­ка­ми Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви, томив­ши­ми­ся в тюрь­мах Сибири.

Актив­ная бла­го­тво­ри­тель­ная дея­тель­ность Татья­ны всё боль­ше раз­дра­жа­ла без­бож­ни­ков и всё чаще при­вле­ка­ла вни­ма­ние сотруд­ни­ков ОГПУ. Они ста­ли соби­рать све­де­ния для ее аре­ста, кото­рые в кон­це кон­цов све­лись к сле­ду­ю­щей харак­те­ри­сти­ке подвиж­ни­цы, став­шей со вре­ме­нем все­рос­сий­ской бла­го­тво­ри­тель­ни­цей нахо­дя­щим­ся в узах: «Татья­на Нико­ла­ев­на Грим­блит име­ет связь с контр­ре­во­лю­ци­он­ным эле­мен­том духо­вен­ства, кото­рое нахо­дит­ся в Нарым­ском крае, в Архан­гель­ске, в Том­ской и Иркут­ской тюрь­мах. Про­из­во­дит сбо­ры и пере­сы­ла­ет частью по почте, боль­шин­ство — с ока­зи­ей. Грим­блит во всех тихо­нов­ских при­хо­дах име­ет сво­их близ­ких зна­ко­мых, через кото­рых и про­из­во­дят­ся сборы».

6 мая 1925 года началь­ник сек­рет­но­го отде­ле­ния ОГПУ допро­сил девуш­ку о том, помо­га­ла ли она сослан­но­му духо­вен­ству и кому имен­но, а так­же через кого она пере­сы­ла­ла посыл­ки в дру­гие горо­да, на что та ответила:

— С 1920 года я ока­зы­ва­ла мате­ри­аль­ную помощь ссыль­но­му духо­вен­ству и вооб­ще ссыль­ным, нахо­дя­щим­ся в Алек­сан­дров­ском цен­тра­ле, Иркут­ской тюрь­ме и Том­ской и в Нарым­ском крае. Сред­ства мной соби­ра­лись по церк­вям и горо­ду как в денеж­ной фор­ме, так и веща­ми и про­дук­та­ми. День­ги и вещи посы­ла­лись мной по почте и с попут­чи­ка­ми, то есть с ока­зи­ей. С попут­чи­ком отправ­ля­ла в нарым­скую ссыл­ку посыл­ку весом око­ло двух пудов на имя епи­ско­па Вар­со­но­фия (Вих­ве­ли­на). Фами­лию попут­чи­ка я не знаю. Перед Рож­де­ством мною еще была посла­на посыл­ка на то же имя, фами­лию попут­чи­ка тоже не знаю. В Алек­сан­дров­ском цен­тра­ле я ока­зы­ва­ла помощь свя­щен­ни­кам, в Иркут­ской тюрь­ме — епи­ско­пу Вик­то­ру (Бого­яв­лен­ско­му), в нарым­ской ссыл­ке — свя­щен­ни­кам Попо­ву и Копы­ло­ву, епи­ско­пам Евфи­мию (Лапи­ну), Анто­нию (Быст­ро­ву), Иоан­ни­кию (Спе­ран­ско­му), Ага­фан­ге­лу (Пре­об­ра­жен­ско­му) и заклю­чен­но­му духо­вен­ству, нахо­дя­ще­му­ся в том­ских домах заклю­че­ния, и мирянам.

— Обра­ща­лись ли вы к духо­вен­ству с прось­бой ока­зать содей­ствие по сбо­ру средств на заклю­чен­ных и ссыль­ных? — спро­сил сле­до­ва­тель.
— Да, обра­ща­лась, но полу­ча­ла с их сто­ро­ны отказ, — отве­ти­ла Татья­на, не желая впу­ты­вать в это дело нико­го из свя­щен­ни­ков.
— Кого вы зна­е­те из лиц, про­из­во­див­ших поми­мо вас сбо­ры на заклю­чен­ных и ссыль­ных?
— Лиц, про­из­во­див­ших поми­мо меня сбо­ры, не знаю.

На сле­ду­ю­щий день ОГПУ выпи­са­ло ордер на арест Татья­ны, и она была заклю­че­на в Том­ское ОГПУ.

18 мая след­ствие было закон­че­но, и ОГПУ постановило: 

«При­ни­мая во вни­ма­ние, что дозна­ни­ем не пред­став­ля­ет­ся воз­мож­ность добыть необ­хо­ди­мые мате­ри­а­лы для глас­но­го суда, но винов­ность… всё же уста­нов­ле­на… дозна­ние счи­тать закон­чен­ным и… тако­вое напра­вить в Осо­бое сове­ща­ние при Кол­ле­гии ОГПУ для при­ме­не­ния… вне­су­деб­но­го нака­за­ния — адми­ни­стра­тив­ной ссыл­ки». Помощ­ни­ца нахо­дя­щим­ся в узах вме­сте с дру­ги­ми аре­сто­ван­ны­ми свя­щен­ни­ка­ми рас­смат­ри­ва­лась без­бож­ни­ка­ми как «вдох­но­ви­тель­ни­ца тихо­нов­ско­го дви­же­ния в губер­нии. С уда­ле­ни­ем их из губер­нии зна­чи­тель­но поко­леб­лют­ся устои тихо­нов­ской организации». 

Доку­мен­ты дела были пре­про­вож­де­ны в ОГПУ в Моск­ву, и 26 мар­та 1926 года Осо­бое сове­ща­ние при Кол­ле­гии ОГПУ поста­но­ви­ло выслать Татья­ну Нико­ла­ев­ну в Зырян­ский край на три года. 1 июля 1926 года она эта­пом была достав­ле­на в Усть-Сысольск.

15 июля 1927 года Осо­бое сове­ща­ние при Кол­ле­гии ОГПУ поста­но­ви­ло выслать Татья­ну Нико­ла­ев­ну эта­пом через всю стра­ну в Казах­стан на остав­ший­ся срок. 15 декаб­ря она при­бы­ла в Тур­ке­стан. 19 декаб­ря 1927 года Осо­бое сове­ща­ние поста­но­ви­ло осво­бо­дить ее, предо­ста­вив ей пра­во жить где поже­ла­ет. О том, что она осво­бож­де­на, сотруд­ни­ки ОГПУ в Тур­ке­стане сооб­щи­ли ей толь­ко 10 мар­та 1928 года, и 16 мар­та Татья­на Нико­ла­ев­на выеха­ла в Моск­ву. Она посе­ли­лась непо­да­ле­ку от хра­ма свя­ти­те­ля Нико­лая в Пыжах, в кото­ром слу­жил хоро­шо ей зна­ко­мый по заклю­че­нию выда­ю­щий­ся пас­тырь архи­манд­рит Гав­ри­ил (Игош­кин). Татья­на ста­ла посто­ян­ной при­хо­жан­кой хра­ма Нико­лы в Пыжах и пела здесь на кли­ро­се. Вер­нув­шись из заклю­че­ния, она ста­ла еще актив­нее помо­гать ссыль­ным и заклю­чен­ным. Посто­ян­ны­ми ее кор­ре­спон­ден­та­ми были свя­щен­но­слу­жи­те­ли, нахо­дя­щи­е­ся в ссыл­ке в Архан­гель­ске, сре­ди них епи­скоп Пар­фе­ний (Брян­ских).

Посе­ще­ния заклю­чен­ных и помощь им ста­ли фор­мой ее слу­же­ния Хри­сту. По выра­же­нию мно­гих свя­ти­те­лей, укра­шен­ных впо­след­ствии муче­ни­че­ски­ми вен­ца­ми, она ста­ла для них новым Фила­ре­том Мило­сти­вым. В само­от­вер­жен­ном подви­ге мило­сер­дия и помо­щи, в без­от­каз­но­сти и широ­те этой помо­щи ей не было рав­ных. В ее серд­це, вме­стив­шем Хри­ста, нико­му уже не было тес­но. Ее про­свет­лен­ная и чистая душа ста­ла укра­ше­ни­ем цер­ков­ным и уте­ше­ни­ем для многих.

В нача­ле трид­ца­тых годов под­ня­лась оче­ред­ная вол­на без­бож­ных гоне­ний на Рус­скую Пра­во­слав­ную Цер­ковь, в ходе кото­рой были аре­сто­ва­ны несколь­ко десят­ков тысяч свя­щен­но­слу­жи­те­лей и мирян. Сот­ни их были аре­сто­ва­ны в Москве, и сре­ди них 14 апре­ля 1931 года была аре­сто­ва­на Татья­на. Через несколь­ко дней сле­до­ва­тель допро­сил ее. На его вопро­сы она отве­ти­ла, что дей­стви­тель­но помо­га­ла ссыль­ным и заключенным.

30 апре­ля 1931 года Осо­бое сове­ща­ние при Кол­ле­гии ОГПУ при­го­во­ри­ло Татья­ну Грим­блит к трем годам заклю­че­ния в конц­ла­ге­ре, и она была отправ­ле­на в Вишер­ский испра­ви­тель­но-тру­до­вой лагерь в Перм­ской обла­сти. В лаге­ре она изу­чи­ла нача­ла меди­ци­ны и ста­ла рабо­тать фельд­ше­ром, что как нель­зя луч­ше соот­вет­ство­ва­ло выбран­но­му ею пути — без­за­вет­но­му слу­же­нию ближ­ним; здесь она помо­га­ла мно­гим выда­ю­щим­ся испо­вед­ни­кам Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви и неко­то­рых спас­ла от смерти.

В 1932 году Татья­на Нико­ла­ев­на была выпу­ще­на на сво­бо­ду с запре­том жить в две­на­дца­ти горо­дах на остав­ший­ся срок. Местом житель­ства она избра­ла город Юрьев-Поль­ский Вла­ди­мир­ской области.

После окон­ча­ния сро­ка в 1933 году Татья­на посе­ли­лась в горо­де Алек­сан­дро­ве Вла­ди­мир­ской обла­сти и устро­и­лась рабо­тать фельд­ше­ром в боль­ни­це. В 1936 году она пере­еха­ла в село Кон­стан­ти­но­во Мос­ков­ской обла­сти и ста­ла рабо­тать лабо­рант­кой в Кон­стан­ти­нов­ской рай­он­ной больнице.

Рабо­тая в боль­ни­це, и зача­стую мно­го боль­ше, чем ей пола­га­лось в соот­вет­ствии с ее обя­зан­но­стя­ми, она почти все свои сред­ства, а так­же и то, что ей жерт­во­ва­ли веру­ю­щие люди, отда­ва­ла нахо­дя­ще­му­ся в заклю­че­нии духо­вен­ству и пра­во­слав­ным миря­нам, ведя со все­ми ними актив­ную пере­пис­ку. В ее дея­тель­но­сти как все­со­стра­да­ю­щей помощ­ни­цы всем узни­кам была ощу­ти­ма не толь­ко мате­ри­аль­ная под­держ­ка, но еще боль­ше духов­ная — в пись­мах, кото­рые она им посы­ла­ла. Для неко­то­рых она ино­гда ока­зы­ва­лась един­ствен­ным кор­ре­спон­ден­том и помощником.

Епи­скоп Рыль­ский, вика­рий Кур­ской епар­хии Иоанн (Пашин) писал ей из лагеря: 

«Род­ная, доро­гая Татья­на Нико­ла­ев­на! Пись­мо Ваше полу­чил и не знаю, как Вас бла­го­да­рить за него. Оно дышит такой теп­ло­той, любо­вью и бод­ро­стью, что день, когда я полу­чил его, был для меня один из счаст­ли­вых, и я про­чи­тал его раза три под­ряд, а затем еще дру­зьям про­чи­ты­вал: вла­ды­ке Нико­лаю (Моги­лев­ско­му. — И. Д.) и отцу Сер­гию — сво­е­му духов­но­му отцу. Да! Доб­рое у Вас серд­це, счаст­ли­вы Вы, и за это бла­го­да­ри­те Гос­по­да: это не от нас — Божий дар. Вы — по мило­сти Божи­ей — поня­ли, что выс­шее сча­стье здесь, на зем­ле, — это любить людей и помо­гать им. И Вы — сла­бень­кая, бед­нень­кая — с Божьей помо­щью, как сол­ныш­ко, сво­ей доб­ро­той согре­ва­е­те обез­до­лен­ных и помо­га­е­те как може­те. Вспо­ми­на­ют­ся сло­ва Божии, ска­зан­ные уста­ми свя­то­го апо­сто­ла Пав­ла: „Сила Моя в немо­щи совер­ша­ет­ся“. Дай Гос­по­ди Вам силы и здо­ро­вья мно­го-мно­го лет идти этим путем и в сми­ре­нии о име­ни Гос­под­нем тво­рить доб­ро. Тро­га­тель­на и Ваша повесть о болез­ни¹На услов­ном язы­ке пере­пис­ки тех лет озна­ча­ло арест. и даль­ней­ших похож­де­ни­ях. Как пре­муд­ро и мило­серд­но устро­ил Гос­подь, что Вы, пере­не­ся тяже­лую болезнь²Име­ет­ся в виду пре­бы­ва­ние в заклю­че­нии., изу­чи­ли меди­ци­ну и теперь, рабо­тая на попри­ще лече­ния боль­ных, страж­ду­щих, одно­вре­мен­но и малень­кие сред­ства буде­те зара­ба­ты­вать, необ­хо­ди­мые для жиз­ни сво­ей и помо­щи дру­гим, и этой сво­ей свя­той рабо­той сколь­ко слез утре­те, сколь­ко стра­да­ний облег­чи­те… Рабо­та­е­те в лабо­ра­то­рии, в апте­ке? Пре­крас­но. Вспо­ми­най­те свя­то­го вели­ко­му­че­ни­ка Пан­те­лей­мо­на Цели­те­ля и его коро­боч­ку с лекар­ства­ми в руках (как на обра­зах изоб­ра­жа­ют) и о име­ни Гос­под­нем рабо­тай­те, тру­ди­тесь во сла­ву Божию. Вся­кое лекар­ство, рас­сы­па­е­мое по порош­кам, раз­ли­ва­е­мое по склян­кам, да будет ограж­де­но зна­ме­ни­ем свя­то­го Кре­ста. Сла­ва Гос­по­ду Богу!»

«Доб­рая и глу­бо­ко­ува­жа­е­мая Татья­на Нико­ла­ев­на! — писал ей епи­скоп Иоанн. — Пись­мо Ваше вто­рое… я полу­чил и при­но­шу за него искрен­нюю бла­го­дар­ность. Мно­го оно меня уте­ши­ло и заста­ви­ло всё чаще вспо­ми­нать Вашу свет­лую лич­ность. Вспо­ми­ная Вас, кажет­ся не такой уны­лой наша жизнь, забы­ва­ешь невзго­ды, лег­че пере­но­сишь непри­ят­но­сти. Прось­ба покор­ная и о вален­ках: если мож­но, поспе­ши­те с их высыл­кой. Холо­да близ­ко. Про­сти­те. Будь­те здо­ро­вы и радостны».

«Доро­гая Татья­на Нико­ла­ев­на, будь­те здра­вы и Гос­по­дом Богом хра­ни­мы! — писал ей в июле 1936 года из нарым­ской ссыл­ки свя­щен­ник Рафа­ил Дуб­ро­вин. — К вели­ко­му свет­ло­му празд­ни­ку Вы пер­вая меня пись­мен­но при­вет­ство­ва­ли и при­сла­ли духов­ное уте­ше­ние. После Пас­хи уже вто­рую кар­точ­ку полу­чил и телес­ное под­креп­ле­ние (изве­ще­ние на 15 руб­лей). От детей (и толь­ко от сына и доче­ри) к Пасхе неболь­шое посо­бие денеж­ное (в 2 руб­ля), и ни строч­ки до сего вре­ме­ни. Мне по-чело­ве­че­ски обид­но и тяже­ло! Но да будет воля Его. Как мне бла­го­да­рить и воз­бла­го­да­рить за Ваше сер­деч­ное отно­ше­ние ко мне, недо­стой­но­му? Как мне про­сла­вить Хри­ста, Кем и через Кого Вы испол­не­ны любо­вью к ближ­не­му? Вы, не зная меня, воз­лю­би­ли, по заве­ту Его, меня мно­го­греш­но­го. Он Один воз­даст Вам за всё. От род­ных, кров­ных, близ­ких ко мне, детей и дру­зей я не полу­чал того, что неза­слу­жен­но полу­чаю от Вас. Любовь Ваша не пада­ет, а устрем­ля­ет­ся впе­ред… Бог воз­даст Вам. Не скрою от Вас, что под­держ­ка Ваша (15 руб­лей) в насто­я­щее вре­мя очень и очень доро­га и вовре­мя. Апрель, май и июнь — ни зара­бот­ка и ни под­держ­ки ниот­ку­да. К Пасхе под­держ­ка от Вас, сына и доче­ри уже иссяк­ла. Теперь могу поку­пать хлеб и им питать­ся. Сла­ва и хва­ла Ему за всё! Вели­кая Его забо­та о нас мно­го­греш­ных. На днях напи­шу в Томск и не утерп­лю помя­нуть о Вас, вто­ром рус­ском Фила­ре­те. Про­сти­те за всё, доро­гая Татья­на Николаевна».

«Досто­по­чтен­ная о Гос­по­де, доро­гая и род­ная сест­ра Татья­на Нико­ла­ев­на!.. — писал ей отец Рафа­ил в 1937 году. — Как и чем воз­бла­го­да­рить Вас, род­ная, за Ваши обо мне память и забо­ты! Хри­стос, Коим и через Кое­го Вы не толь­ко воз­лю­би­ли ближ­них, но и име­е­те воз­мож­ность про­явить ее дела­ми, и в день Суда поста­вит по пра­вую сто­ро­ну за то, что слу­жи­ли Ему в лице ближ­них. Вы про­си­те меня, мно­го­греш­но­го, молить­ся о Вас (это долг мой), — дела Ваши молят­ся о Вас… Помо­ли­тесь обо мне, греш­ном. Ведь мно­гие годы я почти бес­пре­рыв­но сто­ял пред пре­сто­лом, мно­го­греш­ный, и дерз­но­вен­но совер­шал бого­слу­же­ния. Пла­чет и сету­ет душа моя. Сохра­ни Вас Гос­подь и любовь Вашу к нам, мно­го­греш­ным. Напи­ши­те, что зна­е­те о жиз­ни нашей Пра­во­слав­ной Церк­ви во дни испы­та­ний. Где свя­ти­тель Петр Кру­тиц­кий? Как под­ви­за­ет­ся бла­жен­ный Сер­гий?.. Я ведь уже почти десять лет ото­рван от мира. Я слы­шал, что с 37-го года о мит­ро­по­ли­те Пет­ре уже не вспо­ми­на­ет­ся как о заме­сти­те­ле Пат­ри­ар­ха. Вы бес­по­ко­и­тесь о моем житье-бытье: как и чем пита­юсь, во что оде­ва­юсь и обу­ва­юсь. Хра­нит Гос­подь и птич­ку, и трав­ку, и меня не забы­ва­ет. Род­ные-кров­ные мои забы­ли меня (может быть, не по сво­ей вине), но Гос­подь в лице Вас и подоб­ных Вам не забы­ва­ет меня, мно­го­греш­но­го и лени­во­го раба Сво­е­го… Спе­шу сер­деч­но побла­го­да­рить Вас за Ваше пись­мо. Я несколь­ко раз про­чел его, и опять хочет­ся. Вы мень­ше про­жи­ли, но пере­жи­ли, оче­вид­но, мно­го боль­ше. Помо­ги Вам Матерь Божия до кон­ца дней сво­их муже­ствен­но и твер­до доне­сти крест свой… Раду­юсь за Вас и бла­го­да­рю Его, Отца, любя­ще­го нас. Пиши­те поча­ще мне. Прис­ные мне мало пишут. При­чи­на их мол­ча­ния мне понят­на. Не все обла­да­ют сме­ло­стью и пре­дан­но­стью воле Его. Про­щаю им, как и Хри­стос учит нас при­ме­ром Сво­им… Житей­ское море бушу­ет, корабль тонет, вид­ны одни вер­хуш­ки мачт, но Небес­ный Корм­чий при­ве­дет его и нас к тихо­му при­ста­ни­щу. Род­ная, Вы радо­ва­лись узам, жда­ли их с нетер­пе­ни­ем и радо­ва­лись, пере­но­ся их. Попи­ра­лись Вами все пре­пят­ствия, забы­ва­лись даже кров­ные близ­кие. Не без тру­да и болез­ни, но зато все­це­ло с Ним, с Его помо­щью и любо­вью. Что о себе ска­жу? Изне­мо­гаю! Деся­тый год, послед­ний год сро­ка, осо­бен­но тяжел. Несмот­ря на дол­гие годы тер­пе­ния и испы­та­ний, я, ока­зы­ва­ет­ся, еще очень креп­ко при­вя­зан к зем­ной жиз­ни, тес­но свя­зан уза­ми род­ства, для меня всё еще мало про­жи­то на зем­ле. Свя­той апо­стол, вели­кий учи­тель Павел, горел жела­ни­ем уме­реть и жить со Хри­стом и при­ми­рял­ся оста­вать­ся на зем­ле, если его жизнь нуж­на для спа­се­ния ближ­них. Не скрою от Вас, у меня сей­час страш­ная жаж­да уви­деть сво­их и доро­гие места род­ные. Помо­ги мне, свя­той Иоанн Зла­то­уст, вме­сте с тобою взы­вать: „Сла­ва Богу за всё“, „вез­де Гос­под­ня зем­ля“. Помо­ли­тесь и Вы, род­ная, обо мне, что­бы я успо­ко­ил­ся и под­чи­нил­ся Его воле. Как Он хочет: Он силен допу­стить меня до род­ных и близ­ких и лишить меня сего за дела мои. 26 янва­ря по ста­ро­му сти­лю 1938 года кон­ча­ет­ся срок мое­го нака­за­ния, хотя и оста­ет­ся пяти­лет­нее пора­же­ние в правах…»

«Воис­ти­ну вос­кре­се! — писал в 1934 году из Бам­ла­га архи­манд­рит Иосиф (Лива­нов). — Мно­го­ува­жа­е­мая Татья­на Нико­ла­ев­на! Доро­гую для меня открыт­ку от Вас полу­чил 24 мая. Боль­шое спа­си­бо за память и забо­ты. 6 фев­ра­ля испол­ня­ет­ся два года мое­го заклю­че­ния, а еще око­ло трех лет оста­ет­ся; как это прой­дет вре­мя, не знаю. Рабо­таю в арте­ли путе­ар­мей­цев. Ремон­ти­ру­ем желез­но­до­рож­ный путь. Года мои не моло­ды… Для меня эта рабо­та тяже­лая… Пита­ем­ся скуд­но­ва­то… пища одно­об­раз­ная… бело­го хле­ба не видим… Здо­ро­вье мое ста­ри­ков­ское… Под­держ­ки духов­ной нет, толь­ко в пись­мах мож­но полу­чить радост­ное, а пись­ма полу­чаю очень ред­ко. Сапо­ги изна­ши­ва­ют­ся, а казен­ных не дают, толь­ко лап­ти. Мно­гие ходят в изо­рван­ной одеж­де. Хоро­шо бы полу­чить кожа­ные рука­ви­цы и фураж­ку… Жду от вас вестей. Желаю здо­ро­вья и благополучия».

Под­дер­жи­ва­ла Татья­на пере­пис­ку и с епи­ско­пом Бир­ским, вика­ри­ем Уфим­ской епар­хии Вени­а­ми­ном (Тро­иц­ким), с кото­рым она позна­ко­ми­лась в Вишер­ском лаге­ре. «Род­ная моя Татья­на Нико­ла­ев­на! — писал он ей. — Какую же радость при­нес­ла мне Ваша открыт­ка! Я совсем поте­рял Вас, а так часто и силь­но хоте­лось знать о Вашем житье-бытье. Сла­ва Богу за то, что Вы живы и здо­ро­вы и сво­бод­ны! Все­гда поми­наю Вас в сво­их убо­гих молит­вах и с глу­бо­кой бла­го­дар­но­стью про­шу Гос­по­да даро­вать Вам всё полез­ное и уте­ши­тель­ное. Спа­си же и поми­луй Вас, Гос­по­ди! Хочет­ся знать подроб­нее о Вашей жиз­ни. Наде­юсь, что теперь мы не поте­ря­ем один дру­го­го из вида и будем писать, а Гос­подь при­ве­дет, и уви­дим­ся опять. Мно­го, мно­го все­го нако­пи­лось за это вре­мя. Мас­са собы­тий про­хо­дит таким уско­рен­ным тем­пом, что кажешь­ся себе глу­бо­ким стариком.

Живу „на мину­се“ в малень­ком захо­луст­ном Меле­кес­се. Срок мой кон­ча­ет­ся 8 декаб­ря 1940 года. Хожу раз в месяц 3‑го чис­ла на отмет­ку в НКВД. Сни­маю отдель­ную квар­тир­ку на окра­ине горо­да, в посел­ке. Пла­чу 35 руб­лей в месяц со сво­и­ми дро­ва­ми. Уфим­цы помо­га­ют. Мате­ри­аль­но живу, сла­ва Богу, хоро­шо. Нуж­ды осо­бой ни в чем не имею, да жизнь уже при­учи­ла к боль­шой скром­но­сти, так что мно­го­го и не желаю. Духов­но оди­нок. Хра­мы закры­ты. Есть один молит­вен­ный дом, но туда не тянет… от тех без­об­ра­зий, что там тво­рят­ся… Уте­ша­юсь совер­ше­ни­ем служб на дому, по при­ме­ру свя­ти­те­ля Фео­фа­на Затвор­ни­ка. Здо­ро­вье мое вос­ста­но­ви­лось. Прав­да, к пере­мене пого­ды ощу­щаю некую нелов­кость в пра­вом боку, но по мило­сти Божи­ей более не хво­рал и чув­ствую себя доста­точ­но бод­ро. Серд­це лишь пло­хо, но к это­му я при­вык дав­но и на одыш­ку и про­чие „поро­ки“ не обра­щаю вни­ма­ния — всё рав­но не изле­чишь… На днях Гос­подь мне послал скорбь: забра­ли вто­рой раз одно­го очень хоро­ше­го чело­ве­ка, кото­рый лишь три меся­ца тому назад вер­нул­ся из Бело­мор­ских лаге­рей после шести­лет­не­го там пре­бы­ва­ния. Очень про­шу, помо­ли­тесь о нем. Имя его — иеро­мо­нах Нео­фит… Жду от Вас подроб­но­го пись­ма. Про­сти­те. Гос­подь да хра­нит и поми­лу­ет Вас! С искрен­ней любо­вью и глу­бо­кой бла­го­дар­но­стью Ваш недо­стой­ный бого­мо­лец, епи­скоп Вениамин».

В дру­гом пись­ме вла­ды­ка Вени­а­мин писал Татьяне: «Про­сти­те меня за то, что дер­заю бес­по­ко­ить Вас. Зная Вашу бес­ко­рыст­ную доб­ро­ту и чело­ве­ко­лю­бие, я так сме­ло нагру­жаю Вас прось­бой, и без того име­ю­щую мно­го рабо­ты и забот. Да бла­го­сло­вит же Гос­подь путь Ваш и испол­нит во бла­гое жела­ние серд­ца Ваше­го. Я имею мысль встре­тить­ся с Вами и бесе­до­вать о мно­гом „уста ко устом“. Мно­гое хоте­лось бы пове­дать Вам — чут­кой и милой. Моли­тесь и Вы о мне, прис­но Вас поми­на­ю­щем и глу­бо­ко Вам бла­го­дар­ном. Ваше имя поми­на­ет­ся все­ми мои­ми духов­ны­ми детьми — имя той, кото­рая сво­и­ми геро­и­че­ски­ми подви­га­ми заста­ви­ла смерть отсту­пить от изго­ло­вья моей посте­ли в 32‑м году! Мне очень хоте­лось бы иметь Вашу фото­гра­фию, нет ли у Вас лиш­ней? При­шли­те! А я поста­ра­юсь пере­слать Вам свою. Сооб­щи­те, где нахо­дит­ся и как живет прео­свя­щен­ный Пахо­мий (Кед­ров). Один из его почи­та­те­лей живет в Меле­кес­се и очень жела­ет знать о нем…»

Не забы­ва­ла Татья­на и насто­я­те­ля хра­ма свя­ти­те­ля Нико­лая в Пыжах, где она когда-то пела, архи­манд­ри­та Гав­ри­и­ла (Игош­ки­на). Узнав о месте его нахож­де­ния, Татья­на отпра­ви­ла ему пись­мо, и в ответ он 7 апре­ля 1937 года напи­сал ей из Кот­лас­ской пере­сыль­ной тюрь­мы: «Глу­бо­ко­ува­жа­е­мая Татья­на Нико­ла­ев­на! 5 апре­ля полу­чил от Вас пись­мо и про­чел его с удо­воль­стви­ем, — для меня оно доро­го. Преж­де все­го бла­го­да­рю Вас за память: от Вас я не думал и не ожи­дал так ско­ро полу­чить. Вы живе­те дале­ко и ред­ко быва­е­те в горо­де и, кро­ме того, заня­ты делом, и, несмот­ря на эти пре­пят­ствия, Вы преж­де всех поспе­ши­ли со сво­им доб­рым сло­вом. Сер­деч­но бла­го­да­рю Вас, доро­гая Татья­на Нико­ла­ев­на! И, нижай­ше кла­ня­ясь, усерд­но про­шу Ваших свя­тых молитв. Бла­го­да­рю Вас и за пред­ло­же­ние услуг, но они пока преж­де­вре­мен­ны; до Ваше­го отпус­ка еще дале­ко, тем вре­ме­нем и мое поло­же­ние выяс­нит­ся, а там вид­но будет… Наша отправ­ка состо­ит­ся не рань­ше как через месяц. Если воз­мож­но, при­шли­те суха­рей и сли­воч­но­го мас­ла, их здесь мне труд­но достать, толь­ко с посыл­кой не мед­ли­те. Буде­те в горо­де, пере­дай­те всем мой при­вет и ска­жи­те им, что­бы писа­ли пись­ма: посыл­ки полу­чаю — писем нет. Вот уже ско­ро будет шесть меся­цев, как ни о ком ниче­го не знаю, живы ли, здо­ро­вы ли, — пусть пишут. Для меня это будет одно толь­ко удо­воль­ствие. Бла­го­сло­ве­ние Гос­подне на Вас! Будь­те здо­ро­вы, да хра­нит Вас Гос­подь от вся­ко­го зла».

Архи­манд­рит Гав­ри­ил был отправ­лен в сель­ско­хо­зяй­ствен­ную коло­нию Кыл­то­во Усть-Кулом­ско­го рай­о­на, отку­да он напи­сал: «Бла­го­сло­ве­ние Гос­подне на Вас! Глу­бо­ко­ува­жа­е­мая Татья­на Нико­ла­ев­на! В день Свя­той Тро­и­цы, 20 июня, полу­чил Ваше пись­мо. Бла­го­да­рю Вас, пись­мо Ваше доста­ви­ло мне мно­го радо­сти и удо­воль­ствия, усу­гу­би­ло мое празд­нич­ное, радост­ное вос­по­ми­на­ние. С пол­ным удо­воль­стви­ем отве­чу на Ваши вопро­сы, толь­ко ответ полу­чи­те не к нача­лу июля, а к сере­дине, так как пись­ма идут от меня к Вам и от Вас ко мне при­бли­зи­тель­но от 20 до 25 дней. Свой отпуск исполь­зуй­те так, как наду­ма­ли, с Богом поез­жай­те; буде­те там, вспом­ни­те и меня, там устра­и­вай­тесь по скла­ды­ва­ю­щим­ся обсто­я­тель­ствам — толь­ко вре­мен­но, со сво­е­го посто­ян­но­го места совсем не ухо­ди­те. Что каса­ет­ся вто­ро­го Ваше­го вопро­са, то его раз­ре­шить не так про­сто и лег­ко. Преж­де все­го сер­деч­но Вас бла­го­да­рю за пред­ла­га­е­мые услу­ги, до глу­би­ны души я тро­нут Вашим доб­ро­сер­деч­ным, участ­ли­вым ко мне отно­ше­ни­ем. Мне бы весь­ма при­ят­но было бы иметь Вас око­ло себя, но это вещь неосу­ще­стви­мая по мно­гим при­чи­нам; в насто­я­щее вре­мя лагер­ная жизнь в неко­то­рых сво­их частях изме­ни­лась от той, кото­рую Вы зна­ли и пере­жи­ва­ли. Сель­хоз, в веде­нии кото­ро­го я состою, хотя не ограж­ден про­во­ло­кой, но сви­да­ния с при­ез­жи­ми близ­ки­ми быва­ют по осо­бо­му раз­ре­ше­нию и толь­ко на вре­мя; в нем боль­шой лаза­рет со мно­ги­ми спе­ци­аль­ны­ми отде­ле­ни­я­ми, — это быв­ший жен­ский мона­стырь, пре­вра­щен­ный в лечеб­ный пункт и сель­хоз; здесь пре­иму­ще­ствен­но нахо­дят­ся лагер­ни­ки-инва­ли­ды и с 3‑й кате­го­ри­ей, спо­соб­ные толь­ко к лег­ко­му тру­ду: они нахо­дят­ся вре­мен­но, как бы на отды­хе и изле­че­нии; я хотя состою в веде­нии это­го сель­хоза, но живу на коман­ди­ров­ке в девя­ти кило­мет­рах от него, в лесу; рабо­та­ем по силе, здесь все инва­ли­ды и боль­ные… Мне, как боль­но­му, очень при­ят­но было бы иметь Вас око­ло себя и поль­зо­вать­ся Ваши­ми услу­га­ми, но теперь на одном месте дол­го не при­хо­дит­ся жить. Так, допу­стим, Вы собе­ре­тесь ко мне при­е­хать, а меня назна­чат на этап куда-нибудь в дру­гое место. И так мы можем даже и не встре­тить­ся с Вами в пред­по­ла­га­е­мом месте. Так луч­ше Вы уже живи­те на месте и помо­гай­те чем може­те… Всем кла­ня­юсь и усерд­но про­шу свя­тых молитв. Вспом­ни­те, что молит­ва веру­ю­щих вер­хов­но­му апо­сто­лу Пет­ру ока­за­ла вели­кую услу­гу, и я наде­юсь на Ваши свя­тые молит­вы, толь­ко моли­тесь при­леж­но и с постом».

«Доро­гая Тася! — писал Татьяне из ссыл­ки архи­епи­скоп Пахо­мий (Кед­ров). — Дол­го нет от Вас весточ­ки, здо­ро­вы ли, бла­го­по­луч­ны ли Вы? А я всё еще пока в Кар­го­по­ле… Летом вырас­тил себе немно­го ово­щей, набрал осе­нью гри­бов и ягод — пока про­бав­ля­юсь ими, рас­хо­дуя срав­ни­тель­но немно­го на хлеб и раз­ные мело­чи из посы­ла­е­мых кое-кем… денег и ста­ра­ясь вра­че­вать свои душев­ные и телес­ные немо­щи, коим нет числа.

Испол­ня­ет­ся 10-лет­ний юби­лей нашей жиз­ни вбли­зи Усть-Куло­ма… Помо­ли­тесь о пре­дан­ном Вам с любо­вью, убо­гом молит­вен­ни­ке Вашем, недо­стой­ном архи­епи­ско­пе Пахомии».

«Доро­гая Тася! — писал он Татьяне 29 июня 1937 года. — Сер­деч­но бла­го­да­рю Вас за Вашу откры­точ­ку… Навер­ное, Вы теперь путе­ше­ству­е­те и полу­чи­те эту мою открыт­ку лишь по воз­вра­ще­нии. Лето у нас сто­ит пока бла­го­при­ят­ное — быва­ют и дожди, и теп­ло насту­пи­ло насто­я­щее, лет­нее. Вот что пишет епи­скоп Фео­фан Затвор­ник ста­руш­ке: „Что хра­ма буде­те лише­ны, когда обез­но­же­те, — ниче­го: Бог вез­де есть. Тогда поне­во­ле навык­не­те быть с Богом мыс­лью и серд­цем. И когда навык­не­те, то это с пол­ною удо­вле­тво­ри­тель­но­стию заме­нит для Вас храм“. „С Гос­по­дом Спа­си­те­лем нуж­но вести непре­стан­ную беседу“».

Архи­епи­скоп Авер­кий (Кед­ров), нахо­див­ший­ся в ссыл­ке в горо­де Бир­ске в Баш­ки­рии, писал Татьяне: «Хри­стос вос­кре­се! Доро­гая и глу­бо­ко­чти­мая Сест­ри­ца. Сно­ва по мило­сти Божи­ей мы при­бли­жа­ем­ся к свет­лым и бла­го­дат­ным дням Хри­сто­вой Пас­хи… Сно­ва ско­ро вско­лых­нет­ся веру­ю­щее серд­це под живым наплы­вом радост­ных, свя­тых чувств, высо­ких мыс­лей и созер­ца­ний, свет­лых упо­ва­ний и чая­ний… Всё это так осмыс­ли­ва­ет жизнь, уте­ша­ет и согре­ва­ет нашу бед­ную душу, вла­ю­щу­ю­ся и ски­та­ю­щу­ю­ся сре­ди холод­ных бур­ных волн севе­ро­ле­до­ви­то­го житей­ско­го оке­а­на. Холод­но в нем, — мож­но совсем око­че­неть, если внут­ри не теп­лит­ся ого­нек веры…

Полу­чил Ваше боль­шое закры­тое пись­мо, а вслед за ним и открыт­ку… За то и дру­гое при­но­шу Вам свою сер­деч­ную бла­го­дар­ность. Сла­ва Богу — они по-преж­не­му пол­ны бод­ро­сти и све­та, креп­кой веры и твер­до­го упо­ва­ния на про­мыс­ли­тель­ную дес­ни­цу Все­выш­не­го. Сла­ва Богу! Да нико­гда не иссяк­нет и не ума­лит­ся в душе Вашей этот живо­нос­ный источ­ник, кото­рый так облег­ча­ет здесь, на зем­ле, вос­при­я­тие жиз­нен­ных невзгод, несча­стий, уда­ров, неудач и разо­ча­ро­ва­ний. Не дли­нен еще прой­ден­ный путь Вашей бла­го­сло­вен­ной от Гос­по­да жиз­ни, а меж­ду тем сколь­ко бурь про­нес­лось над Вашей гла­вой. И не толь­ко над голо­вой: как острое ору­жие, они про­шли и через Ваше серд­це. Но не поко­ле­ба­ли его, не сдви­ну­ли его с кра­е­уголь­но­го кам­ня — ска­лы, на кото­ром оно поко­ит­ся, — я разу­мею Хри­ста Спа­си­те­ля. Не пога­си­ли эти штор­мы в Вашем милом серд­це ярко горя­щий и пла­ме­не­ю­щий огонь веры свя­той. Сла­ва Богу — раду­юсь сему и пре­кло­ня­юсь пред Вашим этим подви­гом непо­ко­ле­би­мой пре­дан­но­сти Твор­цу, пред теми болез­нен­ны­ми скор­бя­ми, испы­та­ни­я­ми, стра­да­ни­я­ми нрав­ствен­ны­ми, через кото­рые лежал Ваш путь к этой побе­де в Вашей душе Хри­ста над Вели­а­ром, неба над зем­лей, све­та над тьмой. Спа­си Вас Хри­стос и сохра­ни, помо­ги Вам и впредь неустра­ши­мо и непо­ко­ле­би­мо сто­ять на Боже­ствен­ной стра­же сво­е­го Свя­то­го святых…»

«Глу­бо­ко­ува­жа­е­мая и доро­гая Сест­ри­ца! — писал Татьяне вла­ды­ка Авер­кий. — При­бли­жа­ет­ся вели­кий и све­то­нос­ный празд­ник — зеле­ные свят­ки — день Свя­той Тро­и­цы. „Пяти­де­сят­ни­цу празд­ну­ем и Духа при­ше­ствие“ — поет в эти дни Свя­тая Цер­ковь. От души и молит­вен­но желаю Вам: Свя­тый Дух, от Спа­си­те­ля и Церк­ви име­ну­е­мый Уте­ши­те­лем, да пре­бу­дет все­гда с Вами, изли­вая в Вашу твер­дую в вере душу, в Ваше страж­ду­щее и чут­кое к чужим стра­да­ни­ям серд­це Свою спа­си­тель­ную все­мо­гу­щую силу, Свои бла­го­дат­ные уте­ше­ния, укреп­ляя Ваши силы душев­ные, вку­пе и телес­ные, отго­няя от лица Ваше­го болез­ни и напа­сти, сохра­няя по-преж­не­му стой­кою, муже­ум­ною, бод­рою, радост­ною на мно­гие лета!..

Горя­чо бла­го­да­рю Вас за Ваше пре­крас­ное, вооду­шев­лен­ное пись­мо… оно воз­вы­шен­но и поучи­тель­но и может поспо­рить за пер­вен­ство с луч­ши­ми стра­ни­ца­ми из днев­ни­ка отца Иоан­на Крон­штадт­ско­го. Под этим пись­мом с радо­стью поста­ви­ли бы свои под­пи­си вели­кое мно­же­ство пре­по­доб­ных и пра­вед­ных жен и мужей, муче­ниц и муче­ни­ков. Да пре­бу­дет с Вами навсе­гда эта бла­го­дать Свя­то­го Духа, так гар­мо­нич­но и слад­ко­глас­но настро­ив­шая стру­ны чистой и пре­крас­ной Вашей души… Спа­си Вас Гос­подь и сохра­ни с этим небес­ным сокро­ви­щем — от ныне и до века… вели­кое Вам спа­си­бо за забо­ты и обо мне, и осо­бо о брат­це, кото­ро­го не поки­да­ют раз­ные недуги…

Лич­но я живу по-преж­не­му, поти­хонь­ку и пома­лень­ку. Ника­ких изме­не­ний пока нет. Но всё же на слу­чай отъ­ез­да, может быть уже и неда­ле­ко­го, купил на бара­хол­ке чемо­дан и сун­ду­чок из фане­ры. Досе­ле роль чемо­да­нов и ящи­ков испол­ня­ли меш­ки. Про­сти­те. Спа­си Вас Гос­по­ди и сохра­ни. Будь­те здра­вы и невре­ди­мы и Богом хранимы!»

«Глу­бо­ко­чти­мая и доро­гая Сест­ри­ца! — писал Татьяне вла­ды­ка Авер­кий. — Сер­деч­но при­вет­ствую Вас со свя­ты­ми дня­ми — про­хо­дя­щи­ми и насту­па­ю­щи­ми. Непо­бе­ди­мая и непо­сти­жи­мая и Боже­ствен­ная сила Чест­на­го и Живо­тво­ря­ща­го Кре­ста Гос­под­ня да пре­бы­ва­ет все­гда с Вами и над Вами, охра­няя Вас от вся­кой скор­би и печа­ли, отго­няя зло­бу и наве­ты злых духов и злых чело­век и соблю­дая все­гда в Вашем милом серд­це тиши­ну, мир и неиз­мен­ное свет­лое настро­е­ние… Полу­чил Ваше пись­мо, пре­крас­ное пись­мо, такое духо­нос­ное и оду­хо­тво­рен­ное. Спа­си Вас Гос­по­ди. Тро­га­тель­но и уте­ши­тель­но было читать и пере­чи­ты­вать его…

Как буд­то род­ная весточ­ка из золо­то­го века цер­ков­ной пись­мен­но­сти… Укре­пи Вас Гос­по­ди в сем духе и в сем свя­том настро­е­нии. Гос­подь Вас не оста­вит и помо­жет Вам. Уми­лен­но бла­го­слов­ляю и тех неве­до­мых мне бла­го­де­те­лей, о кото­рых поми­на­е­те в пись­ме, свя­тая Жерт­ва и любовь кото­рых так уте­ши­ла и усла­ди­ла недав­но и мое­го брат­ца, и меня — убо­го­го… Бра­тец сна­ча­ла не знал сего, по сми­ре­нию побо­ял­ся, нет ли тут недо­ра­зу­ме­ния. Побо­ял­ся даже рас­пе­ча­ты­вать. А потом воз­ра­до­вал­ся зело-зело… Очень про­шу не забы­вать меня в сво­их свя­тых молит­вах. Хра­ни Вас Господь».

Боль­ше все­го из зем­ных мест, после Том­ска и окру­жа­ю­щих его сибир­ских рек и непро­хо­ди­мой тай­ги, Татья­на Нико­ла­ев­на люби­ла Диве­е­во, куда она при­ез­жа­ла часто и где слу­жил ее духов­ный отец про­то­и­е­рей Павел Перу­ан­ский. В одном из писем, напи­сан­ном 5 сен­тяб­ря 1937 года архи­епи­ско­пу Авер­кию (Кед­ро­ву), еще нахо­див­ше­му­ся в то вре­мя в ссыл­ке в горо­де Бир­ске, бес­по­ко­ясь о его судь­бе, так как ото­всю­ду ста­ли при­хо­дить изве­стия об аре­стах духо­вен­ства и мирян, она писа­ла: «Доро­гой мой Вла­ды­ка Авер­кий! Что-то дав­но мне нет от Вас весточ­ки. Я была в отпус­ке пол­то­ра меся­ца. Езди­ла в Диве­е­во и Саров. Пре­крас­но про­ве­ла там месяц. Див­но хоро­шо. Нет, в раю не сла­ще, пото­му что боль­ше любить невоз­мож­но. Да бла­го­сло­вит Бог тех людей, яркая кра­со­та души кото­рых и теперь пере­до мной. Креп­ко полю­би­ла я те места, и все­гда меня туда тянет. Вот уже тре­тий год под­ряд бываю там, с каж­дым разом всё доль­ше. Навсе­гда б я там оста­лась, да не было мне бла­го­сло­ве­ния на то. А на поезд­ку во вре­мя отпус­ка все благословили.

Откли­кай­тесь, сол­ныш­ко милое. А то я бес­по­ко­юсь, не слу­чи­лось ли с Вами чего недоб­ро­го. Напом­ни­те мне гео­гра­фию. Дале­ко ли Бирск от Уфы? Пиши­те мне, я уже креп­ко соску­чи­лась о Вас, род­ной мой».

Вече­ром 5 сен­тяб­ря 1937 года, когда Татья­на напи­са­ла это пись­мо, она была аре­сто­ва­на. Сотруд­ни­ки НКВД при­шли ее аре­сто­вы­вать в тот момент, когда она при­выч­но для себя писа­ла пись­мо свя­щен­ни­ку в ссыл­ку, оста­но­вив ее на полу­сло­ве. Ухо­дя в тюрь­му от зем­ных навсе­гда, она оста­ви­ла запис­ку подру­ге, что­бы та обо всем про­ис­шед­шем уве­до­ми­ла ее мать. Сохра­няя даже в эти мину­ты мир и спо­кой­ствие, Татья­на писа­ла: «Оль­га, род­ная, про­сти! При­бе­ри всё. Полу­чи белье от Дуни. Белье при­бе­ри в короб­ку, кото­рая под кро­ва­тью. Постель и одеж­ду зашей в меш­ки (меш­ка здесь два, но ты най­ди целые и чистые, в кото­рых мож­но было бы всё послать маме). Когда меня уго­нят отсю­да, то толь­ко через десять дней пошли всё маме, изве­стив ее сна­ча­ла о моем аре­сте письмом.

Напи­шешь пись­мо, а потом через пару дней шли вещи. День­ги на пере­сыл­ку у тебя будут. День­ги после деся­ти дней вслед за веща­ми отпра­вить маме, она мне пере­во­дить будет и пере­сы­лать что надо. Ну, всех креп­ко целую. За всё всех бла­го­да­рю. Про­сти­те. Я зна­ла, надев крест, тот, что на мне, — опять пой­ду. За Бога не толь­ко в тюрь­му, хоть в моги­лу пой­ду с радостью».

Допра­ши­вал Татья­ну началь­ник Кон­стан­ти­нов­ско­го рай­он­но­го отде­ле­ния НКВД Судаков.

— Обви­ня­е­мая Грим­блит, при обыс­ке у вас изъ­ята пере­пис­ка с ука­за­ни­ем мас­сы адре­сов. Какие вы име­е­те свя­зи с ука­зан­ны­ми лица­ми и кто они по поло­же­нию? — спро­сил он.

— Шесть чело­век, ука­зан­ные в адре­сах, явля­ют­ся свя­щен­но­слу­жи­те­ля­ми, и все они были в заклю­че­нии и в эта­пах, а в дан­ное вре­мя они нахо­дят­ся в заклю­че­нии и «в мину­сах». Связь у меня с ними есть лишь пись­ма­ми. Осталь­ные — адре­са моих род­ствен­ни­ков, рабо­та­ю­щих в Москве и в Александрове.

После допро­са Татья­ны заме­сти­тель началь­ни­ка Кон­стан­ти­нов­ско­го НКВД Смир­ниц­кий допро­сил в каче­стве сви­де­те­лей ее сослу­жив­цев по Кон­стан­ти­нов­ской боль­ни­це — вра­ча, мед­сест­ру и бухгалтеров.

Они пока­за­ли:

«Мне извест­но, что Грим­блит посе­ти­ла боль­но­го, лежа­ще­го в гос­пи­та­ле, к кото­ро­му Грим­блит не име­ла ника­ко­го отно­ше­ния по меди­цин­ско­му обслу­жи­ва­нию. В резуль­та­те на дру­гое утро боль­ной рас­ска­зал вра­чу, что ему всю ночь сни­лись мона­сты­ри, мона­хи, под­ва­лы и так далее. Этот факт наво­дит меня на мысль, что Грим­блит вела с боль­ны­ми бесе­ды на рели­ги­оз­ные темы. На собра­нии сотруд­ни­ков боль­ни­цы по вопро­су о под­пис­ке на вновь выпу­щен­ный заем Грим­блит ни за, ни про­тив в пре­ни­ях не высту­па­ла, но при голо­со­ва­нии за под­пис­ку на заем не голосовала».

«Грим­блит зимой 1937 года, сидя у тяже­ло­боль­но­го в пала­те, в при­сут­ствии боль­ных и мед­пер­со­на­ла после его смер­ти вста­ла и демон­стра­тив­но его пере­кре­сти­ла. В раз­го­во­рах, срав­ни­вая поло­же­ние в тюрь­мах цар­ско­го строя с насто­я­щим, Грим­блит гово­ри­ла: „При совет­ской вла­сти мож­но встре­тить без­об­раз­ных момен­тов не мень­ше, чем преж­де“. Отве­чая на вопро­сы о том, поче­му она ведет скуд­ную жизнь, Грим­блит гово­ри­ла: „Вы тра­ти­те день­ги на вино и кино, а я на помощь заклю­чен­ным и Цер­ковь“. На вопрос о носи­мом ею на шее кре­сте Грим­блит неод­но­крат­но отве­ча­ла: „За носи­мый мною на шее крест я отдам свою голо­ву, и, пока я жива, с меня его никто не сни­мет, а если кто попы­та­ет­ся снять крест, то сни­мет его лишь с моей голо­вой, так как он надет навеч­но“. В 1936 году при обра­ще­нии при­е­хав­ше­го одно­го из заклю­чен­ных Дмит­ла­га для ночев­ки Грим­блит при встре­че с ним спро­си­ла, по какой ста­тье он сидит, и, полу­чив ответ, что он сидит по 58‑й ста­тье, с удо­воль­стви­ем усту­пи­ла для ноч­ле­га свою ком­на­ту, заявив, что она для людей, сидя­щих по 58‑й ста­тье, все­гда гото­ва чем угод­но помочь. У Грим­блит в пери­од ее рабо­ты в боль­ни­це были слу­чаи ухо­да с рабо­ты в цер­ковь для совер­ше­ния рели­ги­оз­ных обрядов».

«Мне извест­но, что Грим­блит очень рели­ги­оз­ный чело­век, ста­вив­шая рели­гию выше все­го. В день Пре­об­ра­же­ния в раз­го­во­ре со мной Грим­блит ска­за­ла: „Теперь стал не народ, а про­сто подоб­но ско­ту. Пом­ню, как было рань­ше, когда я учи­лась в гим­на­зии. Схо­дишь в цер­ковь, отдох­нешь, и рабо­та спо­рит­ся луч­ше, а теперь нет ника­ко­го раз­ли­чия, но при­дет вре­мя, Гос­подь пока­ра­ет и за всё спро­сит“. Мне так­же при­хо­ди­лось часто от Грим­блит слы­шать сло­ва: „При­дет всё же вре­мя, когда тот, кто не веру­ет, будет после каять­ся и постра­да­ет за это, как стра­да­ем в дан­ное вре­мя мы, веру­ю­щие“. Кро­ме того, Грим­блит исполь­зо­ва­ла свое слу­жеб­ное поло­же­ние для внед­ре­ния рели­ги­оз­ных чувств сре­ди ста­ци­о­нар­ных боль­ных. Нахо­дясь на дежур­стве, Грим­блит выда­чу лекарств боль­ным сопро­вож­да­ла сло­ва­ми: „С Гос­по­дом Богом“. И одно­вре­мен­но кре­сти­ла боль­ных. Сла­бым же боль­ным Грим­блит наде­ва­ла на шею кресты».

«Отно­си­тель­но вос­пи­та­ния детей в насто­я­щее вре­мя Грим­блит неод­но­крат­но гово­ри­ла: „Что хоро­ше­го мож­но ожи­дать от тепе­реш­них детей в буду­щем, когда их роди­те­ли сами не веру­ют и детям запре­ща­ют веро­вать“. И, упре­кая роди­те­лей, гово­ри­ла: „Как вы от Бога ни отво­ра­чи­ва­е­тесь, рано или позд­но Он за всё спро­сит“. В 1936 году моя девя­ти­лет­няя доч­ка рас­ска­зы­ва­ла мне, что Грим­блит ее выучи­ла кре­стить­ся, за что дала ей гостинцев».

После допро­сов сви­де­те­лей заме­сти­тель началь­ни­ка НКВД Кон­стан­ти­нов­ско­го рай­о­на допро­сил Татьяну.

— Обви­ня­е­мая Грим­блит, не состо­я­ли ли вы и не состо­и­те ли в насто­я­щее вре­мя в какой-либо рели­ги­оз­ной сек­те; если состо­и­те, то како­вы ее цели?

— Ни в какой сек­те я не состо­я­ла и не состою.

— Обви­ня­е­мая Грим­блит, из каких средств вы ока­зы­ва­ли помощь заклю­чен­ным и не явля­е­тесь ли вы чле­ном какой-либо орга­ни­за­ции, ста­вя­щей сво­ей зада­чей ока­за­ние им помо­щи, а так­же внед­ре­ние рели­гии в массы?

— Я ни в какой орга­ни­за­ции нико­гда не состо­я­ла и не состою. Помощь заклю­чен­ным и кому могу помочь я ока­зы­ваю из сво­их зара­бо­тан­ных средств. Внед­ре­ни­ем рели­гии в мас­сы я нико­гда не зани­ма­лась и не занимаюсь.

— Како­ва при­чи­на, что вы ока­зы­ва­е­те помощь в боль­шин­стве слу­ча­ев полит­за­клю­чен­ным, а так­же при­чи­на веде­ния вами пере­пис­ки исклю­чи­тель­но с политзаключенными?

— Явля­ясь рели­ги­оз­ным чело­ве­ком, я и помощь ока­зы­ва­ла заклю­чен­ным рели­ги­оз­ни­кам, с кото­ры­ми встре­ча­лась на эта­пах и в заклю­че­нии, и, вый­дя на сво­бо­ду, пере­пи­сы­ва­лась с ними. С осталь­ной же частью полит­за­клю­чен­ных я нико­гда не име­ла ника­кой связи.

— Как вы про­яв­ля­лись как рели­ги­оз­ный чело­век отно­си­тель­но совет­ской вла­сти и окру­жа­ю­ще­го вас народа?

— Перед вла­стью и окру­жа­ю­щи­ми я ста­ра­лась про­явить себя чест­ным и доб­ро­со­вест­ным работ­ни­ком и этим дока­зать, что и рели­ги­оз­ный чело­век может быть нуж­ным и полез­ным чле­ном обще­ства. Сво­ей рели­ги­оз­но­сти я не скрывала.

— Обви­ня­е­мая Грим­блит, при­зна­е­те ли вы себя винов­ной в веде­нии вами анти­со­вет­ской аги­та­ции за вре­мя служ­бы в Кон­стан­ти­нов­ской больнице?

— Ника­кой анти­со­вет­ской аги­та­ции я нигде нико­гда не вела. На фра­зы, когда, жалея меня, мне гово­ри­ли: «Вы бы получ­ше оде­лись и поели, чем посы­лать день­ги кому-то», я отве­ча­ла: «Вы може­те тра­тить день­ги на кра­си­вую одеж­ду и на слад­кий кусок, а я пред­по­чи­таю поскром­нее одеть­ся, попро­ще поесть, а остав­ши­е­ся день­ги послать нуж­да­ю­щим­ся в них».

После этих допро­сов Татья­на была поме­ще­на в тюрь­му в горо­де Загор­ске. 13 сен­тяб­ря 1937 года след­ствие было закон­че­но и состав­ле­но обви­ни­тель­ное заклю­че­ние. 21 сен­тяб­ря перед отправ­кой обви­ни­тель­но­го заклю­че­ния на реше­ние трой­ки сотруд­ник НКВД Идель­сон вызвал Татья­ну на допрос и, узнав, за что и когда она аре­сто­вы­ва­лась рань­ше, спросил:

— Вы обви­ня­е­тесь в анти­со­вет­ской аги­та­ции. При­зна­е­те ли себя виновной?

— Винов­ной себя не при­знаю. Анти­со­вет­ской аги­та­ци­ей нико­гда не занималась.

— Вы так­же обви­ня­е­тесь в про­ве­де­нии вре­ди­тель­ства, созна­тель­ном умертв­ле­нии боль­ных в боль­ни­це села Кон­стан­ти­но­во. При­зна­е­те себя виновной?

— Винов­ной себя не при­знаю, вре­ди­тель­ской дея­тель­но­стью нико­гда не занималась.

Про­чи­тав про­то­кол допро­са, Татья­на под­пи­са­лась под фра­зой, окан­чи­ва­ю­щей про­то­кол: «Запи­са­но с моих слов вер­но, мной лич­но прочитано».

22 сен­тяб­ря трой­ка НКВД при­го­во­ри­ла Татья­ну к рас­стре­лу. На сле­ду­ю­щий день она была отправ­ле­на в одну из мос­ков­ских тюрем, где перед каз­нью с нее была сня­та фото­гра­фия для пала­ча. Муже­ствен­ная испо­вед­ни­ца, все­мер­ная помощ­ни­ца в узах нахо­дя­щим­ся деви­ца Татья­на была рас­стре­ля­на груп­пой пала­чей на Бутов­ском поли­гоне под Моск­вой 23 сен­тяб­ря 1937 года и погре­бе­на в без­вест­ной общей моги­ле. Сбы­лись и радость и надеж­да: увен­чан­ная мукой крест­ной в послед­ний миг муче­ний смерт­ных, душа ко Гос­по­ду спешит.

Память муче­ни­цы Тати­а­ны совер­ша­ет­ся 10 (23) сен­тяб­ря, а так­же в день памя­ти Собо­ра ново­му­че­ни­ков и испо­вед­ни­ков Церк­ви Русской.

• 1
  На услов­ном язы­ке пере­пис­ки тех лет озна­ча­ло арест.
• 2
  Име­ет­ся в виду пре­бы­ва­ние в заключении.