В мае … года состоялось мое назначение на «новое» место. Весна была в самом разгаре, и я, признаться, вовсе упустил из виду квартирный вопрос. Всем было не до него. Иное дело осень, когда и цыган задумывается.
Радостный, полный самых несбыточных идеальных мечтаний, въезжал я в селение, которое должно было составить мой приход. Первым встретил меня такой же радостный мой псаломщик, который на один день приехал раньше меня и повел на свою «квартиру» под «яблоню». Здесь-то впервые, вместе с массой мух, и начали привязываться ко мне темные, безотрадные мыслишки, которые так и не могли превратиться, даже с появлением следующей весны, в светлые и легкие. Слишком они за зиму промерзли и истрепались по мужицким холодным избам.
Но нужно было действовать. Первым долгом мы направились в маленькую новенькую церковь (хотя это было для нас некоторой отрадой, тогда как, мне известно, некоторые из моих собратьев и этой отрады не имеют), где встретил нас будущий церковный староста и показал церковное имущество, состоявшее из одной ризы и нескольких фунтов свечей. Не было даже сосудов и книг, необходимых для богослужения. После беглого осмотра храма по выходе из него меня встретил атаман и человека два прихожан. На мой вопрос, где приготовили квартиры причту, мне ответили, что никому до этого дела нет и что имеется в виду один дом, в котором в настоящее время помещается школа и который через месяц освободится. Пока же приходилось помещаться вместе с проезжающими на «земской». Но продолжительное пребывание здесь могло вредно отразиться на наших (и без того чахлых после 500-верстного проезда на лошадях) карманах. Напившись чая, мы с псаломщиком, всё еще не совсем удрученные, отправились искать квартиры. Зашли в дом, где помещалась школа, осмотрели и спросили хозяина о цене, добавив, что мы надеемся, что он отдаст нам квартиру за ту же плату, за какую помещалась у него школа. (Для школы было отстроено собственное здание.) Каково же было наше удивление, когда он заявил, что менее как за двойную против школьной квартирную плату он своего дома не отдаст?! Для нас стало очевидно, что всё это обдумано раньше и он желает воспользоваться нашим безвыходным положением и, тогда как за такую квартиру в городе никто не дал бы и пять рублей, с меня потребовал десять рублей. Решиться на это при отсутствии ежемесячного жалованья и неизвестности дохода я не мог. Приходилось, следовательно, надеяться на одно: не наймет ли общество от себя квартиры причту, тем более что выселок, где была церковь, принадлежал к старожильческим.
Через два дня после первой же праздничной службы в выселковом правлении состоялся сход, на который потребовали и меня с псаломщиком. Пришли мы, поздоровались и обратились к обществу с просьбой относительно квартир. «Старики» в 35 лет глубокомысленно выслушали нас и, очевидно, по заранее сделанному соглашению заревели в ответ: «Вы получаете жалование, и мы вам квартиры давать не обязаны!» — коротко и ясно. Подавленные, мы вышли из правления. Но нужно было что-либо предпринимать, и мы пошли снова искать квартиры, но таковых, к сожалению, не оказалось.
Наконец мне на глаза попался неоконченный глинобитный в две комнаты дом, к которому мы и направились. Позвали хозяина и стали предлагать ему окончить постройкой свой дом и пустить кого-либо из нас на квартиру, на что он заявил, что «если дадите вперед 25 рублей на окончание постройки, то можно». Выбирать было не из чего, и я согласился дать ему эти деньги несмотря на то, что они были последние. Пока же мне предложили пожить с месяц в полуразвалившемся и покосившимся, с поломанными рамами и выбитыми стеклами доме. Поневоле пришло на мысль, что в России у моего отца-священника баня лучше моей квартиры. Но куда деваться с тремя детьми?! Жена моя всё время молчала, но это молчание было для меня красноречивее всяких слов, и в это время я был согласен возвратиться назад в город, хотя бы на псаломщическую вакансию, лишь бы не мучить в грязной, с массой блох и прочих насекомых коморке своей семьи.
Псаломщик мой, по-видимому, был счастливее меня, и за плату 5 рублей в месяц нашел квартиру в две комнаты, причем в одной комнате был пол деревянный, а в другой земляной. Его квартира была несколько побольше моей, так что приходилось даже завидовать ему. Но скоро мне пришлось пожалеть его, тем более что семья у него состояла из девяти человек. Дело в том, что плату у него потребовали наперед за месяц, а денег-то и не было, так как от дороги осталось, по его словам, два рубля. Общими усилиями мы все-таки собрали пять рублей и вручили их хозяину. Дело было, как говорится, в шляпе, но на четвертый или пятый день прибегает ко мне псаломщик и слезно просит в счет будущих благ хотя бы рубль денег. Дело в том, что ему попался (совершенно трезвых, как мы потом узнали, в выселке не оказалось) хозяин пьяница с неспокойным нравом, который почти ежедневно к вечеру напивался и шел к своему квартиранту, требуя, на правах повелителя, полбутылки водки.
И бедному приходилось подчиняться, так как другого исхода не было. Вообще, деньги с нас за квартиры требовали за несколько месяцев вперед, условий никаких не писали, а забрав деньги, с нами вовсе не церемонились. Не знаем, что было бы дальше, но, к нашему маленькому счастью, наш приход состоял еще из только что образованного переселенческого селения с преобладающим элементом крестьян-малороссов, которые, как известно, довольно религиозны. На них-то мы и возлагали все наши надежды и не совсем обманулись. В короткое время (в два месяца) при общем усилии нам, с Божией помощью, удалось на свои средства построить молитвенный дом за 1085 рублей, чтобы иметь возможность совершать богослужение, и крестьяне согласились от общества дать квартиры причту.
Итак, после долгих мытарств мы добились наконец «общественных» квартир. Но какие удобства могут представить квартиры, построенные в течение двух месяцев, причем материалом для построек является мать сыра земля?
Со своей же стороны добавлю только, что при всех «удобствах» подобной квартиры, я не мог завести даже своей коровы, и, тогда как крестьянские ребятишки, не зная никаких чаев, питаются почти исключительно молоком, появление в моем доме крынки молока считалось большим событием, и мои дети при появлении таковой, забыв всякое приличие, стремительно бросались к няне, выбивая из рук последней любимое лакомство. И случись несчастие — выбей кто из рук её крынку — я представляю горе их и горе матери!
При таком положении «земля» для сельского иерея становится звуком пустым и хозяйство в самых скромных размерах — невозможным. В деревне же при отсутствии базара, для того чтобы найти в суп луковицу, приходится бегать по селу и как милости просить крестьянок продать таковую, причем цены ей они не знают, но как-то при всем своем невинном незнании берут всегда больше городской, где, как говорится, «базар цену скажет».
Следовательно, отсутствие в деревне причтовых домов тяжелым, иногда даже непосильным бременем ложится на духовенство. В самом деле, как быть? Квартир, не говоря уже удобных, в деревне найти часто почти невозможно. Строить причту свои дома? Но на это нужны средства. Во-вторых, причт не имеет собственной земли, и, следовательно, при переводе (случается без всякого желания) придется продавать всё за бесценок и разоряться или, поставив дом на крестьянской земле, платить посаженную плату, которая иногда может быть выше арендной.
Остается один исход, а именно — дома должны быть общественные. Теперь весь вопрос в том, как лучше это устроить? На основании пережитого могу сказать, что прежнее положение, когда без постройки причтовых домов не определяли на приход причт, должно считать самым правильным. Если для священника вообще тягостно его настоящее материальное обеспечение, то при отсутствии домов оно вдвойне тяжелее. В этом случае священник становится буквально «рабом» общества. Тяжело быть рабом одного хозяина, но иметь их несколько еще тяжелее. Нужно угождать и угождать, и кому? — Толпе, которая за четверть водки может сделать что угодно, составить какой угодно приговор. И представители этой толпы иногда набираются такого нахальства, что позволяют себе безнаказанно призывать в волостное правление священника, делать ему выговор и требовать от него объяснения по поводу высылки денег на «Церковные ведомости», и тот должен их давать, ибо это дело накануне приговора о постройке ему домов, и если только не стерпит, то за этим ему представляется опять жизнь в тесной, темной и холодной квартире. И жизнь не одного человека: как говорится, «одна голова не бедна», а целой семьи. Часто человек в состоянии бывает лично переносить всякие невзгоды, но не может обрекать на это свою семью. Как подходят в этом случае слова одного священника (No 32 «Современной летописи»): «Итак, нужно ли после всего этого удивляться, что огонь пастырской ревности у некоторых лиц при таких условиях жизни и деятельности начинает угасать и вся мудрость пастыря будет направлена на своевременное “оглядывание” во все стороны. О, кто из нас, священников, не испытал этого рабского малодушного страха перед лицом человеческим и не слышал в душе огненных и язвящих укоров совести, когда под влиянием этого страха приходилось молчать там, где готово было сорваться с уст правдивое слово гнева, укора! Кто из нас, иереев, не переживал этих мучительных, не поддающихся бумажной передаче душевных состояний, когда всё чистое, светлое вставало, подымалось со дна души, кипело, бурлило и кидало в открытую борьбу со злом, без жалких слов компромисса, без оглядывания вокруг и заглядывания вперед… но голодная впереди жизнь семьи заставляла молчать часто там, где, кажется, камни готовы были заговорить. Когда вы видите робеющего пастыря, вытягивающимся даже перед тенью власти — благочинным, когда вы видите его с заискивающей улыбкой раздающим в храме просфоры особам и персонам или видите его угощающим в особой клети из собственных рук “казенным вином” влиятельных крестьян-прихожан, в большинстве случаев отчаянных горланов и мироедов, — о, не кидайте в него презрением за робость, малодушие, узнайте сперва, чтó он делает один, наедине с собой, после проделывания всех этих унизительных, обеспечивающих ему покойное пребывание в приходе сцен, посмотрите, какими слезами он плачет в своем бессилии».
Как бы поменьше этих слез! Почему бы духовенству не пользоваться случаем, когда зовут, и заранее не обусловливать (хотя бы приговорами сельских обществ) обязательством постройки причтовых домов, открытие приходов? Положим, общества новоселов бедны, но ведь они широко пользуются ссудой. И если они не в состоянии на свои средства построить дома, то долг Переселенческого правления, согласно выраженной воле государя императора, придти на помощь переселенцам. Ходатайства же старожилов, по разным причинам отказывающихся от построек домов, не заслуживают внимания. В другой раз я, может быть, коснусь особой психологии крестьян-новоселов, сводящейся к тому, чтобы сорвать побольше разной ссуды, и убежденных в том, что просфорня должна быть «казенная».
В заключении же должен сказать, что, согласно новому закону (см. No 184‑й от 27-го августа сего года «Семиреченских областных ведомостей»), даже низший медицинский персонал — фельдшера, которым полагается квартирное довольствие в размере 171 рублей 42,5 копейки, лучше обеспечены, чем пастыри новооткрывающихся приходов.