Жизнь человечества, как ее представляют история и литература и как мы сами ее постигаем, является необузданным, сильным порывом к счастью, к созданию более или менее лучших условий существования. Люди группировались в общества и союзы, устанавливали законы, так или иначе связывавшие их в единую семью и являвшиеся, таким образом, гарантией их целости в борьбе за существование. И можно вполне констатировать тот факт, что человечество за продолжительный период своей жизни постепенно стремилось и стремится ослабить эту пагубную борьбу за животные инстинкты путем выработки различных теорий и средств, способных внедрить в сознание каждого человека высшие нравственные понятия, которые бы заставили его быть человеком в высшем смысле этого слова. Эту задачу у всех народов всех времен стремилось и стремится выполнить воспитание. Оно всегда было и будет творцом общества, влияя на человека с самых первых дней его появления на Божий свет.
Что же такое воспитание в своем существе? Какими средствами оно делает человека не просто слушателем, но и творцом истины?
В различные времена вопрос о том, что служит движущей силой деятельности человека, разрешался различно. Наиболее модное воззрение в этом отношении, приобретшее себе, особенно в последнее время, права гражданства, заключается в том, что умственное образование является якобы панацеей против всяких общественных зол и бед. Но такое положение является по меньшей мере односторонним. Движущей силой деятельности человека являются влечения. Последние, вследствие своей безотчетности и неопределенности, вообще как бы толкают человека к деятельности. Но какую именно деятельность изберет человек в зависимости от этого толчка — это будет уже зависеть от конкретного, отчетливого определения влечения, то есть от возникшего в человеке чувствования. Здесь, таким образом, является необходимость в участии ума как начала, осмысливающего и направляющего производящую движущую силу деятельности. Между умственным образованием и чувствованиями, таким образом, существует взаимодействие, причем ум не создает чувствования, а находит их в человеке, определяя в нем добрые влечения.
Но ввиду того, что ум ребенка еще весьма слаб для того, чтобы он мог вполне самостоятельно управлять выбором влечений, является необходимым прибегнуть к помощи людей уже сознательных — воспитателей, которые бы могли направлять ребенка к той или иной деятельности. Далее, чтобы поступки ребенка являлись более или менее осмысленными и для него самого, является в высшей степени необходимым сообщить ему, так сказать, в зачатке то мировоззрение, которое бы было не чуждо его природе и которое бы, расширяясь и укрепляясь в нем, являлось оплотом всей его жизни и деятельности. Разумеется, здесь не может оказать своих услуг наука, потому что, с одной стороны научное мировоззрение, хотя бы в самом простейшем виде, не может быть достоянием ума ребенка, с другой — и «для приобретения самого этого научного мировоззрения недостаточно наполнять голову массой всевозможных знаний, а нужно еще создать в себе живое ядро, которое могло бы всасывать в себя нужные ему материалы из всей груды приобретенных познаний и, развиваясь за счет этих материалов, могло бы вырасти в живой организм ясных представлений о мире и человеке и вместе с тайной бытия могло осветить человеку ценность и цель его личности»46. Необходимо поэтому найти такое средство нравственного воспитания, которое бы действовало с одинаковой силой как на ребенка, так и на взрослого, средство, которое бы имело свою глубокую основу в самой душе человека и вследствие этого являлось бы вечным, неизменным мировоззрением его, начиная с самых первых проблесков его самосознания и до гробовой доски. Таким именно средством нравственного воспитания, имеющим свой глубокий корень в человеческой психике, таким живым ядром всякого мировоззрения, простого и научного, является религия.
Религиозное мировоззрение в силу своей простоты и ясности может быть вполне удобоприемлемым для сознания ребенка. Являясь, таким образом, прекрасным регулятором стремлений ребенка с самых ранних пор, религия, однако, не есть лишь искусственное средство доброго воспитания и поэтому не может быть откинута как ненужное после того, как у ребенка в полной мере разовьется сознание, когда он достигнет возмужалости. Корень религии находится глубоко в самой душе человека, почему, несмотря ни на какую степень культурного развития последнего, в нем всегда находит себе место и религия. Правда, существует атеизм, который часто смущает верующих требованием доказать существование Бога; но такое же смущение атеисты и сами будут испытывать, если мы предложим им попытаться доказать несуществование Бога. Можно вполне быть уверенным, что наша просьба не будет выполнена, потому что атеизм не имеет для себя никаких разумных оснований. Если у верующего есть все-таки доказательства в пользу веры в бытие Божие, то у атеиста нет решительно ни одного доказательства небытия Божия. Обычно атеизм ссылается в свое оправдание на слабость существующих доказательств бытия Божия и на эмпирическую теорию познания. Но слабость существующих доказательств бытия Божия может говорить лишь о том, что верующий покуда не может вполне рационально доказать бытие Божие, что весьма далеко до утверждений атеизма, будто Бога нет вовсе.
Эмпирическая же теория познания тоже ничего не может сказать в пользу атеизма, потому что она всего лишь может говорить и говорит о том, что можно познать и чего нельзя познать. Следовательно, на вопрос о бытии Бога она может сказать или «не знаю», или же, что «если Бог и существует, то Он непознаваем». Но такой ответ также не дает атеистам права говорить, что нет Бога. На почве эмпиризма может существовать только агностицизм, или учение о непознаваемости Божества.
Иммануил Кант, пошатнувший существовавшие в его время доказательства бытия Божия, отнял у рассудка право утверждать и то, что нет Бога. После него проповеднику атеизма для успеха своей проповеди необходимо поэтому прежде опровергнуть положения критической философии. Но так как это для атеистов является делом невозможным, то они и впадают очень часто со своими беспочвенными утверждениями в смешное положение. В таком именно положении оказался неистовый проповедник атеизма Ф. Ницше, который, не желая согласиться с Кантом, отделывается от него одним ругательством — «Кант был идиот», то есть столь же слабым философским оружием, как и то, которое впоследствии обращали против самого Ницше — «Ницше был идиот».
Ясно, таким образом, что атеизм представляет собой лишь известное душевное «настроение», а не рациональное учение. Это лишь известная степень сомнения в существовании Бога. Атеисты убивают Бога в сердце своем и в воле своей, голос же разума они только заглушают, не хотят слушать.
Между тем если бы эти «трусливые умы» пожелали бы более основательно поискать тот источник, из которого неизбежно вытекает религия и религиозные истины, то нашли бы его в себе самих, в идеальной природе человеческой личности. К сознанию своей идеальной природы человек может приходить путем более или менее точного жизненного опыта. Полагая первоначальный смысл жизни в тех благах чувственных, которые дает ему эмпирическая действительность, человек под влиянием неоднократных разочарований в действительной ценности этих благ начинает относиться критически к своим желаниям. Ввиду безрезультатных поисков счастья у него является подозрение относительно ценности самого принципа физического счастья, а вместе с этим, стало быть, и всей вообще физической жизни. Но ввиду того, что ведь в действительности человек и существует-то в среде физических условностей, то заподозрить ценность физической жизни для него становится равносильным прекратить вообще свою жизнь. Если же он этого в действительности не делает, то исключительно потому, что, убедившись в неценности желаемых им физических ценностей, начинает прозревать истину жизни, приходит к сознанию действительной ценности себя самого как свободно-разумной личности и на основании этого сознания приходит к идеальному представлению такой жизни, ради которой он снова может утверждать в себе хотение жить. Факт существования в человеке двух природ — физической и идеальной, говорящей ему, что он должен быть не тем, чем он является, и невозможность в условиях наличной действительности осуществить ту идеальную жизнь, которая предписывается ему его идеальной природой, с необходимостью заставляет человека видеть в себе бессмертное отражение образа безусловного Существа. Причем это безусловное сознается человеком как объективная реальность. Оно является человеку не как продукт спекулятивного, абстрактного мышления, а дается как действительный факт.
В силу этого факта человек, оставаясь личностью, уже никак не может не иметь в себе образа этой Безусловной личности и не ощущать на себе Ее мощного влияния даже и в том случае, если бы он старался осуществлять в своей жизни только одни эмпирические требования своей психофизической личности, хотя человек в то же время может все-таки и не думать об этой Безусловной личности, образом Которой он является.
Факт существования в человеке образа Безусловной личности является весьма убедительным свидетельством того, что действительное положение человеческой личности в мире имеет свою особую цель. Тем не менее вопрос о том, в чем же именно заключается смысл существования человека как образа Безусловной личности в мире физических условностей, — этот вопрос является для него загадкой, потому что непосредственное содержание сознания ничего не говорит ему об этом. Однако уже по содержанию этого сознания он, решая этот вопрос, «естественно вступает на путь религиозного мышления и, естественно, пытается раскрыть тайну сознания в себе свободы при фактическом подчинении внешней необходимости и тайну сознания себя как цели при наличном существовании в качестве невольного средства к обнаружению и развитию одной из многочисленных форм бесцельной мировой жизни — в познании своих отношений к Богу как истинному Первообразу своей личности». Являясь по своей идеальной природе отображением истинно сущего Бога, человеческая личность стремится не к тому только, чтобы охранять и поддерживать свою физическую жизнь, но и к тому, чтобы явить собой в чувственном мире живой образ невидимого Бога. В этом изображении Бога и заключается особый смысл его физического существования, этим изображением Бога и выражается вся истина его сверхчувственной природы.
«Ясное сознание человеком этой истины выражает собой основное содержание так называемого религиозного сознания, и деятельное стремление человека к жизни по этой истине образует собой неизменное ядро так называемой естественной религии, которая поэтому и является для каждого человека, сознавшего истину своей личности, и единственным истинным мировоззрением, и единственной формой истинной жизни». Ясно, таким образом, что религия не есть лишь искусственное средство воспитания в человеке доброй нравственности, а является ее природной основой. Бог является прямо образующей силой нравственной деятельности. Отказавшись от взаимодействия между человеком и совершенным Добром, говорит Владимир Сергеевич Соловьев, мы перестали бы понимать и утверждать себя как существо нравственное, то есть отреклись бы от самого смысла своего бытия.
Раз основа нравственной жизни заключается в религии, то ясно, что религиозное мировоззрение необходимо развивать с детства. Противником этого был некогда Ж.-Ж. Руссо, который усиленно ратовал за сообщение религиозных истин лишь по достижении ребенком зрелого возраста. Но основанием таких взглядов Руссо является чистое недоразумение. Он ошибочно полагал, что Бог постигается лишь рассудком, и если бы это было действительно так, то несомненно, что явилось бы необходимым ждать полного развития самосознания ребенка, чтобы ему возможно было хоть сколько-нибудь познать такой непостижимый объект познания, каким является Бог. Но на самом деле Бог познается некоторой внутренней способностью, интуицией, то есть инстинктивно, а не одним лишь разумом, что и позволяет нам начинать религиозное воспитание с детства.
Так как воспитание своей целью должно иметь то, чтобы заложить в ребенке способность стремиться по пути к бесконечному совершенству, то оно должно быть именно христианским воспитанием. Христианство являет во Христе идеал всякого совершенства. Оно указало также полный и законченный смысл личной жизни человека, смысл, выше и совершеннее которого ничего нельзя представить. Оно поведало всему миру, что весь смысл человеческого индивидуального существования заключается во внутреннем душевном состоянии, что лишь путем постоянной работы над самим собой с целью очистить свои внутренние помыслы и движения, путем узким и тернистым человек может достигнуть покоя, мира и удовлетворения, которых он жаждет и к которым вечно стремится. Пред величавым образом Христа невольно преклонялись даже самые злейшие враги христианства, инстинктивно чуя в своей душе обаятельность совершеннейшей жизни Его для человека. «С высоты Божьего смирения, — пишет отрезвленный от помрачения Ренан в книге своей «Жизнь Иисуса», — будешь взирать Ты на нескончаемые плоды, которые породили Твои деяния. И в отдаленной будущности род человеческий будет искать в Тебе образа, чтобы по подобию его создать свою жизнь, извращенную превратностями… Ты пребудешь знамением, под которым будут решаться судьбы всех борющихся… Вечно живой, тысячекратно более возлюбленный по смерти, нежели при жизни, Ты пребудешь краеугольным камнем человечества, так что желающие отнять Твое имя у света должны будут поколебать основания света!». Так величествен и неотразим живой образец христианского идеала, которому должен подражать и руководиться в своем развитии человек.
Христианская религия легко приближает к уму ребенка объекты сверхчувственного мира, а это является для него в известные моменты жизни источником сладостных религиозных эмоций. Благодаря христианскому воспитанию дитя относится к Богу как высочайшему Добру и беззаветно верит в великий промысл этого добра о всем мире. В силу своей чистоты он как бы сливается с этим Добром и всех желает наградить из этой богатой сокровищницы благ, всех осчастливить, всем вымолить у Бога милостей. Для христианского ребенка как бы вечно повторяется та замечательная евангельская картина, где Христос запрещает ученикам препятствовать приближенью детей к Нему, а потом обнимает и благословляет их. Он как бы постоянно чувствует вблизи себя эти благословляющие руки, готовые защитить и помочь ему, созерцает эти Божественные глаза, устремленные на него с любовью, ощущает дыхание святых уст, изрекающих ему свое благословение. Эта картина кроткого, благословляющего детей Господа, ясно нарисованная в воображении ребенка, заставляет последнего благоговеть и беззаветно доверчиво предаваться всему, что составляет волю Божию. Он чувствует, что Господь — это Существо, Которое всецело озабочено мыслью о счастье людей и, в частности, о его счастье, и потому отношения его к Богу являются и по учению Христа идеалом для таковых отношений взрослого. Любовь к Богу и вера в Его промысл возбуждается еще сильнее в христианском ребенке под влиянием библейских событий, с душой рассказанных любимыми устами матери в вечернюю пору при мирном, святом мерцании лампады пред иконами, когда ребенок уже не развлекается впечатлениями природы и невольно поддается созерцательному настроению. Тогда речи из любимых уст о Боге и о человеке, об их взаимных отношениях на протяжении целых тысячелетий особенно сильно и благотворно действуют на малютку. Глубокая преданность Богу и любовь к Нему выражается у ребенка в молитвенном общении с Богом. И это молитвенное общение также доставляет величайшее счастье для ребенка.
Счастье детской веры не нарушает еще ни одна скептическая мысль, ни одно сомнение по поводу того, о чем так внятно говорит сердцу горячее чувство и пылкое воображение. Эти опыты зарождающейся духовной жизни ребенка, эту веру всеми силами необходимо охранять в ребенке. Если мы сохраним в нем эту веру, то она станет той силой, которая, по выражению Евангелия, будет двигать горами, сделает человека осуществителем заложенных в его душу стремлений к любви и добродетели, сделает его честным тружеником на ниве Божией.
Воспитание религиозное — дело весьма серьезное, и потому его нужно вести с величайшей осторожностью. Здесь требуется, так сказать, нравственная осторожность, религиозная чуткость, чтобы не исковеркать детской души на всю жизнь и не погубить ее окончательно, вместо того чтобы принести ей какую-нибудь в этом отношении пользу. Припомним тургеневскую Софи из рассказа «Страшная история». Для этой провинциальной барышни религиозные стремления составляют всё, весь смысл жизни. Но из нее воспитали лишь чувствительную натуру, которая была способна благоговеть и поклоняться не Богу, а тем, кого она сама считала сосудами Божества. В ней не было именно разумного чувства. Батюшка ее духовный говорил ей, что нужно делать, но ей нужен был такой наставник, который сам бы показал на деле, как жертвуют собой. По складу своего темперамента и по внедренному в нее сознанью религии как религии одного лишь чувства, религии, допускающей веру всякому духу, хотя бы он происходил даже от лжепророка, от чего так горячо заповедует остерегаться святой апостол любви Иоанн Богослов (1 Ин. 4: 1), Софи способна была скорей уйти в какую-нибудь мистическую секту; в конце концов она действительно и делается спутницей выжившего из ума юродивого. Когда ее нашла семья, то Софи пожила дома неделю и умерла молчальницей.
Литература представляет нам немало и других нежелательных продуктов религиозного воспитания. Таков типичный пример — Аглая Вечереева (Данилевский Г.П. «Девятый вал»). Последней было привито религиозно-пессимистическое мировоззрение. Вследствие этого она завидует смерти и не понимает, почему это нужно беречь жизнь, раз всё недолговечно — ни молодость, ни счастье, ни надежды. В зале своего собственного барского дома она воображает себя «наверху высокой, высокой горы. Лес, свежий воздух, скалы… да мало ли еще что. И тишина, такая тишина… чудесное далекое синее небо… А в небе светлые, с голубыми крыльями и с огненными мечами ангелы… Земли не видно… да, впрочем, на землю нечего и смотреть. Нет на ней ничего утешительного… Обман, предательство, алчность сильных и безропотное горе голодных и бедняков». Такое мировоззрение было сообщено Аглае ее матерью, которая, погубив уже одного ребенка, предоставляя другим заботиться о нем, забавлять его, а потом и учить, и поняв наконец всю пустоту и всё ничтожество своей жизни как матери и жены, жизни широкой и разгульной, поклялась по-своему спасти от подобной же жизни дочь свою. Она как бы силой заставила Аглаю, еще не знавшую жизни, сесть за глухие монастырские стены, несправедливо полагая в этом лишь единственное спасение своей дочери. Из одной своей крайности — житейского разума — она, таким образом, перешла в другую — к воззрению на монашество как на единственный путь к Богу, а не как на один из путей к Нему, необходимый для некоторых в силу особого склада их психики.
Но более печальной, выражаясь прямее, более непростительной ошибки еще не делали те, от кого зависит счастье детей. Тщетно Аглая, в которой начала впоследствии просыпаться жизнь под влиянием умных и здравых речей Ветлугина, тщетно просила свою мать: «Дайте надуматься, дайте хоть вдоволь… наплакаться, я жить, мамочка, хочу жить», — ее не слушали. Ее, живую, милую, добрую, в гроб клали. Ее мысли путались; сон бежал из глаз, она была убита. Ветлугин открывал ей глаза на жизнь, открывал ей истину жизни. «Жизнь разнообразна, — говорил он ей в ответ на ее пессимистические воззрения на жизнь, — для хороших и честных — это отрадный, хотя подчас тяжелый подвиг… В борьбе и в победах над жизненным злом и заключается счастье… Раскройте Евангелие, его, разумеется, вы читали. Но, извините, вдумывались ли вы в него? Там говорится, что были простые рыбаки… Бросили они сети и вслед за Учителем вечной правды и любви пошли проповедовать людям прощение обидевшим нас и труд на пользу ненавидящих, преследующих нас… Вот где задача жизни и вот где ее венец!» Аглая понимала, что и живя в мире, таким образом можно достигнуть спасения с такими глубокими религиозными устоями, какие были в ней. Она прекрасно сознавала это и невозможность для себя искать спасения на каком-либо другом пути, при других условиях, навязываемых ей насильно ее матерью, но она не могла противопоставить в жизни свою волю воле матери, узко понявшей евангельскую истину. А мать была так жестока в своей духовной слепоте, что скорей была согласна видеть свою Аглаю мертвой, чем в замужестве за добрым, честным и сердечным Ветлугиным. Разгаданная истина, вступив в борьбу с пессимистическим мировоззрением, основанным в ней на авторитете матери, готовой в случае ослушания оттолкнуться от своей дочери, проклясть ее, породила в душе юной невольной монахини-девушки величайшую драму.
«Ей мерещились темные, душные кельи, высокая церковь за каменной стеной, множество свечей и возгласы молитв… Ей слышались ласковые шутки и тихие, льстивые речи келейниц… Прочь искусительницы, прочь! Дайте жизни, простора и свободы, — шептал ей иной, внутренний голос, — есть иные, далекие края… Туда бы тебе улететь, туда… И самой Аглае хотелось в этот миг быть на свободе, там, на берегах этой синей, многоводной реки. Но опять пред глазами монастырь. Заунывно звучит церковный колокол… Кого-то постригают. Холод пробегает по ее жилам. Она бросается на колени перед образом, но молитва бежит от ее мыслей… Смертный ужас охватил Аглаю. Страшные призраки растут, теснятся над ней. Вот кончина, вот гроб и могила, а за ней темная, беспросветная ночь… и страдания без конца. И Аглая изнемогала в борьбе с призраками и очутилась в монастыре… Она молилась… Но разве это были те молитвы, которые освежают и так поднимают душу? Она взывала к Богу о терпении… она шептала канон, а ей сами собой припоминались слова поэта: ”Святым захочет ли молиться, а сердце молится ему”. В бессонные темные ночи в слезах и безумной, отчаянной тоске она ломала руки, зарывала голову в подушки и тихо шептала: ”Искушение! Искушение! Боже, отгони его от меня!” Она припоминала имена угодников Божьих, свое детство, советы матери — ничто не помогало… ”Во мраке ночи над нею прямо он сверкал, неотразимый, как кинжал”». Нам известен печальный финал всех этих девичьих терзаний. «Ночной сторож впоследствии рассказывал, что от балкона пред рассветом прошло что-то в белом. Пастухи на лугу слышали плеск воды у крутизны».
В предупреждении подобных нежелательных продуктов религиозного воспитания необходимо, чтобы ребенок воспитывался в радостном и светлом настроении духа. Ввиду этого учение о падении, о наследственном грехе и т.п. не должно быть сообщено ребенку так, чтобы в детском сердце неестественно развилось чувство греховности и бессилия и чтобы дитя начало вести себя так, как кающийся грешник, поражаемый созерцанием своих немощей. Воспитатель должен помнить, что христианство — религия счастья и любви, что оно не отнимает у человека его чистых радостей, не заповедует ему совершенно убегать от законных наслаждений благонастроенной мысли и доброго чувства. Оно снисходительно простирает к нему свою ободряющую руку всякий раз, когда ему грозит опасность падения, когда чистота его сердца подвергается испытанию, когда его окружает поток наслаждений, отравляющих жизнь и растлевающих сердце. Оно одушевляет его тогда живым чувством близости Бога, устремляет взор его на дружественный, всепрощающий лик нашего Спасителя; оно учит его почерпать из небесного и светлого источника, текущего в живот вечный, чистой радости веры, невинности, душевного мира и спасительной любви.
До сих пор мы говорили о религиозном воспитании в первый, дошкольный период жизни ребенка, когда на последнего всецело влияет тесный круг семьи, и указывали отчасти те последствия, какими может сопровождаться в жизни воспитываемых личностей то или иное направление этого семейного воспитания. И нужно заметить, что религиозный характер семейного воспитания кладет весьма сильный отпечаток на всю жизнь воспитанника. Религиозное мировоззрение, прочная закладка которого в душе ребенка совершается в этот дошкольный период, является настолько сильным, что делает человека вполне способным одерживать верх в последующей жизни над всяким веяньем духа времени, усиленно стремящимся оторвать человека от жизни в Боге и для Бога и унести в страну беспринципности, свободной разнузданности и всякого порока. Этим воспитанием дается ребенку то, что является основой истинной жизни человека и его деятельности; эта святая религиозная вера — стимул добра и залог душевного спокойствия, которое по учению Евангелия является началом Царства Божия. Жизнь как всего общества, так и каждого человека в отдельности без этой веры становится немыслимой или по меньшей мере бессмысленной, что вполне подтверждается фактами из жизни так называемых серьезных, последовательных пессимистов, которые, находясь вне религиозной атмосферы, вне святой веры в Бога, ничего уже не находят хорошего в жизни, никакие житейские иллюзии уже не могут их успокоить; без веры они не находят способности и силы к преобразованию этого злого мира в Царство Божие, в страну света и блаженства; беспросветная, бессмысленная тьма висит пред их очами, и потому они свободно решаются через самоубийство освободить себя от тягостного «бессмыслия» бытия.
Но за периодом семейного воспитания следует школьная жизнь ребенка. Школа при том или ином своем направлении также может оставить громадный след в душе ребенка. Она может систематически вытравлять в ребенке всё то душевное богатство, которым его наградила семья. Ввиду этого, чтобы школа не разрушила или по крайней мере не ослабила в ребенке того религиозного духа, каким его наградил круг семьи, нам необходимо приурочить систему школьного воспитания и обучения к системе семейного воспитания, так чтобы она способствовала утверждению, укреплению и развитию того религиозного духа, который сообщило ребенку дошкольное воспитание. Построенное на основе религии школьное воспитание и образование в связи с религиозно-семейным воспитанием составит, таким образом, стройную, законченную систему воспитания, ведущую человека с колыбельных дней до возмужалого возраста одним путем и к одной цели — к Богу.
Школьная обстановка воспитания значительно разнится от домашней. Здесь для ребенка являются новые авторитеты в виде учителей и учебного материала. И если семья исключительно почти воздействовала на чувство ребенка, то здесь, наоборот, отдается далеко не малое, чтобы не сказать более, внимание развитию интеллектуальных его способностей. Школа может даже сообщить совершенно иное мировоззрение ребенку, вернее, уничтожить в нем то мировоззрение, какое он получил, воспитываясь в семье. Всё это стоит в прямой зависимости от того, какие цели и задачи будет преследовать школа.
Вопрос о задачах школы с давних пор является весьма спорным. Спорящие в нем разделяются обычно на две стороны. Первая не желает видеть в школе специальное воспитательное средство. Все силы здесь, говорят, нужно сосредоточить на науке. Л. Толстой, проповедовавший этот взгляд на школу в первый период своих педагогических занятий, пишет, например:
Другая сторона спорящих в вопросе о школе и ее задачах хочет видеть в ней именно орудие нравственного воспитания и часто в этом направлении доходит до того, что все общеобразовательные науки сводит всего лишь к комментариям на предметы религиозные.
Нам представляются оба эти взгляда страдающими крайней односторонностью. Причиной же такой резкой разницы суждений по данному вопросу является неодинаковый взгляд спорщиков на значение знания и науки в деле нравственного развития человеческой личности. Одни слишком много приписывают науке, считая ее единственным средством для развития нравственной личности, другие — уж слишком мало, отрицая за ней всякое значение в деле морального развития человека. Как несправедливо то, что знание является якобы единственно прочной гарантией нравственного прогресса, так же точно ложно и то положение, будто положительные науки должны быть лишь комментариями на предметы религиозные, ввиду чего представляется якобы возможной в некотором роде замена первых последними. На самом деле ни знания, ни религия заменить друг друга не могут в школе. Всем нам известны личности, которые, будучи до мозга костей пропитаны наукой, всё же были бедны нравственным содержанием. Ф. Ницше, например, являясь, так сказать, энциклопедией всяких знаний, будучи поэтом, философом, ученым, профессором, все-таки создал имморализм, провозгласив эгоизм настоящей нормой человеческой жизни и деятельности. «Падающего толкни» — вот его девиз.
Этот факт и многие другие, подобные ему, весьма красноречиво говорят за то, что наука не в силах сама по себе создать нравственность. Но отсюда вовсе еще не следует, будто наука должна быть служанкой религии, являющейся основой человеческой нравственности. Наука может иметь и более или менее самостоятельное значение. Она открывает нам, так сказать, новые горизонты в мире, трактаты о которых не входят в прямые задачи откровения и вообще религии, но которые тем не менее достойны нашего тщательного изучения в силу присущего нам стремления познавать глубже всё окружающее и через это познание приобретать большие и большие права над природой — более и более, согласно повелению Божию, «обладать ею» (Быт. 1: 28). Это обстоятельство дает возможность науке не быть простым лишь комментарием на предметы с религиозным содержанием. В отношении к вопросу о науке и религии как факторах нравственного развития человека можно сказать лишь одно — именно что та и другая благотворно действуют в своей совокупности. Чтобы избежать ошибочного мнения Руссо о деморализующем влиянии науки, можно здесь констатировать лишь одно, именно то положение, что наука дает в человеческой нравственности плюс или минус в зависимости от того, какой волей обладает человек, усваивающий ее, — доброй или злой.
Наука — это лишь средство для создания лучших условий жизни. С этим, думаем, спорить не приходится. Следовательно, каждый человек или даже целое человечество может пользоваться наукой именно согласно с той теорией жизни, выполнение которой влечет за собой желательные житейские условия. Последние в сознании разных людей могут быть также различны. Ввиду этого каждый человек будет пользоваться наукой так, как этого требует намеченная им цель жизни. Человек, воспитываемый в религиозно-христианском духе, стремится воспользоваться наукой с одной доброй целью — утвердить в мире богоносный космос и богоносное братство. Он является творцом христианской культуры. Отсюда, если школа преследует также насаждение настоящей, здоровой культуры, она должна быть не только сокровищницей знаний, но и сообщать ребенку тот дух, ту закваску, благодаря которой он будет не злоупотреблять приобретенными знаниями, но пользоваться ими всегда с доброй целью, то есть в школе, таким образом, должно продолжаться то религиозное воспитание, основание которому полагается еще в семье в дошкольном возрасте ребенка.
Но прежде чем говорить о религиозном воспитании в школе, где сообщаются и научные сведения, необходимо еще разрешить вопрос капитальной важности: не различны ли в своем существе религия и наука, не исключают ли они одна другую?
Вопрос о связи религии и науки — не новый вопрос. Для нас неважно описывать историю споров по этому вопросу. Думаем, вполне достаточно будет, если мы укажем на то, что современная философия утверждает эту связь. Дебаты по вопросу о связи религии и науки всецело вращаются около двух пунктов, именно — характера границ науки и их смысла. Весьма многие ученые склонны видеть в границах наук нечто равносильное для нашего разума отсутствию некоторых познаний, для того чтобы наука наша могла стать познанием законченным. Эта-то незаконченность научных познаний, ясно сознаваемая самой наукой, говорящей о данной вещи, что она ни то, ни другое, является основанием для того, чтобы самому разуму поставить себе вопрос: что же именно представляет из себя вещь? Таким образом, возможность некоторого познания, стоящего над познанием чисто научным, открывается самой наукой, а не какой-либо посторонней психической активностью. Следовательно, с этой стороны нельзя считать религию чуждой науке, наоборот, наука имеет необходимую внутреннюю связь с религией. Но точно так же ни метод науки, ни общий ее дух не дает права утверждать, что наука борется с религией. Наука стремится установить в явлениях законы, то есть правильность, постоянство в изменении, порядок, господство логики, разума. Она ищет простых и всеобщих законов, к которым можно было бы свести всё разнообразие, всю сложность частных законов. Именно поэтому она склонна рассматривать мир как единое и гармоническое, то есть прекрасное, творение. И, в самом деле, единого пространства, нашего эвклидова пространства, достаточно, по-видимому, для того, чтобы объяснить все свойства реального протяжения; единый закон — закон Ньютона управляет всеми явлениями астрономического мира. «Для физики достаточно, быть может, двух основных законов: сохранения энергии и принципа наименьшего действия. Наука стремится к единству и обретает единство; неужели же не позволительно сказать, что она идет к Богу?» Но она идет к Богу с ясным сознанием Его непостижимости. Она сознает, что только отчасти может познать Бога, ибо принципы науки в действительности «не более чем гипотезы, не встречающие себе заметного опровержения в опыте. Наука может сказать: никакая другая гипотеза не могла до сих пор выдержать победоносно испытание фактов», кроме вот именно такой-то гипотезы, «но она не вправе сказать: эта гипотеза есть истина. Самый метод познания — испытание природы при помощи гипотез — позволяет науке отыскивать объяснения, достаточные для данного времени, но отнюдь не превращает эти достаточные объяснения в необходимые. И однако нельзя допустить, что невозможного и абсолютного объяснения не существует вовсе. Наука убеждает нас в противном, хотя в то же время констатирует свою неспособность достигнуть собственными силами такого абсолютного объяснения».
Здесь, таким образом, открывается прямая связь религии и науки. Последняя сама бессознательно ищет религии. Наука и религия — это два крыла, которые помогают человеку достигать блаженства. Первая указывает его положение в природе и общежитии, вторая отвечает на его духовные запросы, причем обе ведут его к одной цели — к совершенству. Религия, воспитывая в человеке волю, через это оказывает влияние на интеллект, заставляя воспитанника усваивать науки в такой системе и таком направлении, благодаря которым весь процесс развития человека, и волевого, и интеллектуального, является стремлением к богоуподоблению. За объединение образования религиозно-нравственными целями говорят и социология, и история, поскольку образование имеет близкое отношение к ним как один из факторов социального обновления жизни, а также и психология, не допускающая обособленного развития какой-нибудь одной из психических сил — ума, чувства или воли за счет и в ущерб другим.
Согласование различных задач образовательной деятельности с ее высшей, последней деятельностью является в высшей степени продуктивным, так как оно усиливает непосредственные цели, сообщая им более возвышенный и благородный характер. Так, приспособленная к целям нравственно-воспитательным, интеллектуальная деятельность и подготовка к ней становятся для всех самоотверженным служением истине; эстетическое развитие и художественное творчество — таким же самоотверженным и полезным для всех служением красоте; техническая подготовка — средством развить в себе практические способности, необходимые для служения ближнему. Одним словом, введение религиозно-нравственных мотивов в образовательную деятельность может только возвысить ее разносторонность, интенсивность и нравственное достоинство. Ввиду этого в общей картине образования, нам думается, должен быть наблюдаем такой порядок, чтобы каждый из образовательных элементов занимал то положение, при котором он в связи с другими элементами мог бы наилучшим образом содействовать общему росту и поддерживать общее развитие всех духовных сил в направлении известной религиозно-нравственной цели как цели окончательной. С точки зрения этого требования все учебные материалы должны располагаться по трем поясам, или концентрическим кругам. Центральным пунктом этих концентрических кругов служит религиозно-нравственная цель. Ближайший пояс, тесно примыкающий к ней, содержит в себе материал, способный согреть сердце до преданности, — это, конечно, прежде всего есть область религии, а затем материалы, относящееся к родине и отечеству. Второй круг занимают материалы, по содержанию своему тесно примыкающие к первому и способные вызвать если не чувство бесконечной преданности, то по крайней мере — чувство участия. Третий круг, самый крайний, содержит в себе материалы, не имеющие прямого отношения к жизни нашего сердца или воли, но являющиеся полезными средствами, облегчающими в том или ином отношении осуществление высшей религиозно-нравственной цели.
Религия определяет положение человека во вселенной, указывает цель его жизни и нравственной деятельности и все — как ближайшие, так и отдаленные — последствия этой деятельности. В силу такого важного своего значения в процессе нравственного усовершенствования человека религия, естественно, не может считаться простой отраслью обучения наравне с другими отраслями, но, наоборот, она есть ствол, на котором лежат все другие отрасли. В этом случае христианский учебный материал имеет в себе что-то универсальное, не только допуская связи с разумными материалами познания, но даже требуя этой связи и вполне будучи способным ассимилировать эти материалы. Распадаясь на четыре части: объяснение Священного Писания, библейскую и церковную историю, систематическое изложение вероучения и нравоучения и учения о богослужении, — христианский учебный материал имеет здесь ясное касательство к другим областям образования, именно: к филологии, к истории, к философии и к поэтическому и музыкальному искусствам.
Религия говорит нам о небесном отечестве. После него первое место в уме и сердце человека должно принадлежать его земной родине. Поэтому родиноведение в самом широком смысле этого слова, включая в это понятие отечественный язык с его литературой, отечественную историю, отечественную географию и естествоведение, насколько последнее необходимо для ясного понимания предметов и явлений окружающей человека родной природы, должно входить также в первый круг образовательных предметов.
Подобно небесному отечеству, земная родина должна быть для человека более чем предметом простого теоретического интереса или простого участия — родиноведение должно согреть сердце воспитанника до самоотверженной преданности тем идеальным благам, какие заключает в себе наша небесная и земная родина; образование должно показать, что к этим благам должны быть направлены все стремления нашего духа и в них непосредственно должны быть укреплены корни нашего нравственного сознания.
Средний пояс образовательных материалов составляют предметы, имеющие ближайшее отношение к внутреннему поясу, являясь подготовительной почвой к изучению современности. Этими предметами является словесное искусство, с древними и новыми языками и их литературами. К произведениям словесного искусства примыкают с одной стороны — музыкальное, с другой — история, с которой связывается мироведение. Разработку, разъяснение и сопоставление идеальных моментов всей этой области составляет философия. Нравственное, облагораживающее влияние гуманных наук и искусств — бесспорно. Но это не значит, конечно, что искусство может быть само центральным пунктом образования наподобие религии, как это многие утверждают. Дело в том, что искусство само определяется принципами, которые устанавливаются не художественной, а умственной и нравственной деятельностью человека. Произведения художественного творчества того или иного народа стоят в прямой зависимости от умственных его интересов и нравственной жизни. Ввиду этого является необходимым располагать предметы второго пояса так, чтобы основная идея образования не терялась из виду, чтобы круг идей, чувств и интересов, создаваемый в душе воспитанника предметами этого пояса, представлял органическое целое, чтобы всё здесь объединялось тем, что является основой нравственности и благородства, то есть религией.
Третий круг должны составлять предметы, которые хотя и не имеют нравственно облагораживающего влияния, но результаты которых приносят пользу нашим знаниям и умениям и опосредованным образом затрагивают наши чувства. Сюда относятся математические, естественные и технические дисциплины. Как бы последние слабо ни влияли на развитие нравственных стремлений человека, тем не менее, для нравственного роста каждого человека не проходит уже бесследным и то, что образовательные занятия и упражнения, связанные с изучением этих дисциплин, вносят в жизнь его ряд интересов более высокого характера, чем интересы, например, связанные с жизнью тела: они развивают в человеке любовь к истине и красоте, укрепляют духовные и телесные силы человека, приучают к серьезному и настойчивому труду и тем самым делают его более способным к служению ближним хотя бы ближайшим образом — в форме удовлетворения их умственных и материальных потребностей, словом, вооружают человека могучими средствами осуществления высших целей деятельности, увеличивая через это его ответственность за свое поведение и, таким образом, с этой стороны содействуя его нравственному возвышению.
При религиозно-нравственной концентрации учебного материала религия, таким образом, служит как бы стволом, на котором все другие отрасли человеческого знания являются ветвями. Проникая собой весь образовательный курс, она сообщает познающей мысли и сознательной жизни человека достойную последнего определенную цель.
Но, быть может, приведенная система образования в школе является утопией, невозможной для практического применения?! Ответ на этот вопрос может дать нам экскурсия в историю педагогики у разных народов. Последняя показывает, что эти три образовательных круга, имеющие своим центром религию, были еще у древних народов, например у индусов, халдеев, персов, израильтян и др. Всё содержание образовательных знаний здесь бралось из священных книг. Обучение, преследуя высшие нравственные цели и опираясь потому на культ, захватывало здесь разнообразные области знания, как то: геометрию, географию, грамматику, астрономию, историю и пр. Причем все эти области знания так тесно примыкали к содержанию предметов религиозных, что строгое определение границ, до которых простираются эти предметы и за которыми начинается их пристройка и отпрыски, кажется почти невозможным.
Религиозно-нравственная концентрация учебного материала особенно господствовала в христианской школе. Первой такой школой была Александрийская школа. В ней главным предметом преподавания было Священное Писание. Затем преподавались: философия, грамматика, риторика, геометрия и пр. Все эти мирские науки были проникнуты религиозной целью, объединялись последнею настолько, что, по характерному выражению святителя Василия Великого, являлись «подобны листьям, служащим для украшения дерева христианского познания, для охраны его плодов».
В школе Средних веков мы замечаем крайнее проявление этой религиозно-нравственной концентрации учебного материала, что весьма худо, как увидим, отразилось на образовании последующих веков. Наука здесь была подчинена всецело религии, поставлена была в самые узкие рамки; ее развитие было парализовано узкими религиозными представлениями схоластов. Наука изучалась только постольку и настолько, насколько это требовалось для уяснения известного положения Библии и т.п.
Для уяснения положения науки в духовно-схоластический период воспитания мы позволим себе привести здесь выдержку из сочинения Рабана Мавра. Последний в духе и направлении духовно-схоластического периода говорит:
«Грамматика научает искусству изложения древних поэтов и историков, вместе с тем искусству говорить и писать правильно. Без нее нельзя понять тропов и особенных выражений Священного Писания, а следовательно, нельзя уразуметь истинный смысл слова Божия. Не следует пренебрегать также просодией, потому что в псалмах встречается много разных размеров… Диалектика… необходима… чтобы состязаться с еретиком и одолеть его! Арифметика важна вследствие тайн, заключающихся в числах; изучение ее необходимо притом для Священного Писания, так как в нем говорится о числах, мере и пр. Геометрия необходима оттого, что в Священном Писании при описании постройки Ноева ковчега и Соломонова храма встречаются разного рода круги. Музыка и астрономия необходимы для богослужения, которое без музыки не может быть отправляемо с достоинством и благочинием, а без астрономии — в установленные и определенные дни».
Такое служебное положение науки по отношению к религии было непродуктивным и для самой религии. Наука о самой религии была лишена жизни и внутренней силы. Экзегетике, например, недоставало лингвистической свежести, так как у нее не было подлинных текстов и пр. В этом абсолютном подчинении и поглощении религией науки сказался весь недостаток духовно-схоластического образования, хотя оно основывалось на системе религиозно-нравственной концентрации учебного материала. Всё же это произошло оттого, что Средневековье слишком односторонне поняло христианство. Оно проповедовало идеал, противоположный языческому идеалу. Языческий идеал не дал людям ничего; прекрасный мир был уже изведан людьми, и это им не дало удовлетворения. Средневековье поэтому поняло христианство в смысле отрицания мира. Отсюда и понятно, что наука здесь утрачивается в теологии. Фиксируя ум человека только на мире небесном, средневековая школа удерживала его от человечески изящной и гармонической обработки мира земного.
Как и следовало ожидать, в противовес средневековому ультра-ортодоксальному образованию появляется эпоха Просвещения с антирелигиозным направлением. Не удовлетворившись односторонним идеалом Средних веков, европейцы обратились к другому источнику, из которого думали почерпнуть для себя счастье жизни. Этим источником был неизведанный объективный мир. В сторону именно объективных идеалов, в которых люди думали найти якорь спасения, и направились все силы человеческого ума. Мир психический был в человеке совершенно заброшен, ввиду чего явилась новая непродуктивная односторонность в школе — позитивное направление. Увлечение объективной стороной, чрезмерное доверие к ее всемогуществу долгое время отклоняло внимание европейских народов и науки от внутренней индивидуальной психической жизни… «Забытая и брошенная на произвол случайностей, она покрылась плесенью, загрубела, ожесточилась и завяла. А так как личная, индивидуальная жизнь есть непосредственная основа общей и объективной жизни, то и на последней должна была рано или поздно отозваться неустроенность душевной жизни и деятельности».
«Кто хотя издали следил за тем, что происходит теперь в мире, тот не мог не заметить, что рядом с порчей нравов усиливается шаткость политических и социальных порядков, запутывается экономическое и финансовое положение, останавливается научное и художественное творчество». Всё это ясно говорит о том, что люди в поисках «обетованной земли» пошли не тем путем, каким бы им следовало. Ошибка заключается именно в одностороннем увлечении объективными идеалами и в совершенном игнорировании личной психической жизни человека. Ввиду этого в целях успешного поступательного развития культурной жизни человечества является теперь необходимость исправить односторонность объективного мировоззрения — восполнить его тем, чего ему недостает, именно — поднять и выработать личную психическую жизнь и деятельность человека. В этом заключается глубокий смысл кризиса, через который проходит современное человечество.
Современная школа должна сыграть немалую роль в этом кризисе. Она должна ускорить этот поворот от увлечения объективными идеалами к поднятию и выработке личной психической
жизни. Но она может этого достигнуть лишь благодаря единственному пути — пути религиозно-нравственной концентрации своего учебного материала и избегании при этом тех крайностей, которые допускались в подобных системах образования в некоторые из предшествующих веков, как например в Средние века.
Благодаря этой системе, школа устремит все лучшие силы знания и опытности на нравственное развитие единичного индивидуального лица, создаст ту психофизическую уравновешенность в воспитываемых, которая была присуща христианскому миру в первое время его существования. Она возбудит в человеке стремление к гармоническому сочетанию небесного с земным, стремление к отражению Божества в ограниченно-условном бытии мира. Эта школа будущего явится, таким образом, прочной гарантией нравственной жизни человечества, истинного просвещения и здоровой культуры.