«Церковность» На Севере Автор: Священник Аркадий Гаряев

Когда чита­ешь нынеш­нюю «сво­бод­ную» лите­ра­ту­ру, сво­бод­ную лишь тем, что гос­по­да писа­те­ли могут бес­пре­пят­ствен­но обли­вать гря­зью людей, не уме­ю­щих защи­тить себя, — воз­му­ща­ешь­ся до глу­би­ны души; но когда слы­шишь, что люди сло­во в сло­во повто­ря­ют эти гряз­ные обви­не­ния, при­ме­ня­ют их к жиз­ни и к тем без­за­щит­ным сво­им собра­тьям, на кото­рых им ука­за­ли дру­гие, то на душе ста­но­вит­ся так неве­се­ло, так забо­лит она… Осо­бен­но мно­го гря­зи выли­то и про­дол­жа­ет лить­ся на рус­ское духо­вен­ство — а за что? Да всё за то, види­те ли, что духо­вен­ство-де отжи­ло свой век, что оно вино­ва­то тем, что не про­во­дит в жизнь соци­а­ли­сти­че­ских идей, кото­рые яко­бы пер­вым про­па­ган­ди­ро­вал на зем­ле Хри­стос, что оно, духо­вен­ство, неве­же­ствен­но, жад­но и про­чее. Обид­но и горько…

Но когда слы­шишь, что тебе в гла­за гово­рят все эти любез­но­сти, зави­дуя тво­е­му поло­же­нию в том отно­ше­нии, что ты за каж­дое «Гос­по­ди поми­луй» пята­чок полу­ча­ешь, то пла­кать хочет­ся, кри­чать от оби­ды неза­слу­жен­ной! Как доста­ют­ся пятач­ки духо­вен­ству — лег­ко или труд­но — мож­но судить из пред­ла­га­е­мо­го здесь повест­во­ва­ния о том, как «поп с дьяч­ком» при­об­ре­ли свои, всем на зависть, лег­кие пятачки.

23 апре­ля 1908 года я, свя­щен­ник, со сво­им пса­лом­щи­ком дол­жен был поехать «с Пас­хой» в одну из бли­жай­ших дере­вень сво­е­го при­хо­да, отсто­я­щую от при­ход­ской церк­ви за 33 вер­сты зимой и 47 верст вес­ной, так как в то вре­мя нуж­но ехать туда круж­ным путем.

В шесть часов утра два пса­лом­щи­ка при­ве­ли ко мне лошадь и осед­ла­ли мою и мы выеха­ли. Целые меся­цы, кото­рые мы не езди­ли вер­хом, на пер­вых же вер­стах дают себя знать: мане­ра посад­ки поте­ря­лась, сидеть неудоб­но, ноги и спи­на ско­ро уста­ли, какая-то тупая боль появи­лась в них. Пого­да убий­ствен­ная, дождь сеет как из сита, не пере­ста­вая ни на мину­ту, лоша­ди не идут в грязь, кото­рая на лес­ной тро­пе им по коле­но, жмут­ся к лесу и обли­ва­ют нас целы­ми пото­ка­ми воды, кото­рую стря­хи­ва­ют с дере­вьев. Холод­но, одеж­да вся до нит­ки про­мок­ла, дождь не пере­ста­ет, а обсу­шить­ся негде — нуж­но обя­за­тель­но про­ехать 15 верст до забро­шен­ной лес­ной избуш­ки, где у огонь­ка мож­но хоть обо­греть­ся немно­го и попить чаю.

Сой­ти с лоша­ди и согреть­ся, идя пеш­ком, нет воз­мож­но­сти — рис­ку­ешь увяз­нуть в гря­зи; сидишь, ста­ра­ясь не шеве­лить­ся, что­бы не рас­ше­ве­лить затек­ших спи­ны и ног. Часа через четы­ре видим желан­ную избуш­ку, с оха­ми и аха­ми кое-как сва­ли­ва­ем­ся с лоша­дей, дол­го сидим око­ло лоша­дей, как пра­во­вер­ные на молит­ве, не имея воз­мож­но­сти выпря­мить затек­шие ноги… Нако­нец немно­го справ­ля­ем­ся, при­вя­зы­ва­ем лоша­дей и идем в «юрту», но там тоже неуте­ши­тель­но: ото­всю­ду сквозь кры­шу течет вода, мок­ро и гряз­но, обсу­шить­ся невоз­мож­но. Кое-как на зем­ля­ном полу юрты раз­во­дим огонь и кипя­тим чай. Место откры­тое, ветер, холод­ный, про­ни­зы­ва­ю­щий, рвет и мечет, вни­зу под избуш­кой ревет и бесит­ся река Вагран, лоша­ди дро­жат какой-то нездо­ро­вой дро­жью — серд­це болит за бед­ных, но жела­ние согреть­ся самим дела­ет нас без­жа­лост­ны­ми. Нако­нец чай готов — он гряз­но­го цве­та, по сво­е­му цве­ту ско­рее похож на кофе, но мы пьем, обжи­га­ясь и наспех заку­сы­вая раз­мок­шим от дождя хле­бом. Нуж­но ехать — торо­пим­ся, поправ­ля­ем сед­лов­ку, увя­зы­ва­ем торо­ка, садим­ся… и через две вер­сты опять дро­жим и жмем­ся, ста­ра­ясь как мож­но боль­ше втя­нуть в себя шею, в надеж­де хотя этим согреть­ся, но и это напрасно…

Лес глу­хой, непри­вет­ли­вый, дикий, доро­га незна­ко­мая, едем наугад, отдав­шись на пол­ную волю лоша­дей; никто бы не узнал в нас слу­жи­те­лей Церк­ви: в этих гряз­ных, раз­мок­ших фигу­рах, скор­чен­ных холо­дом и сыро­стью, в мест­ных «гунях» (азям), в брод­нях (род сапо­гов), с тра­ди­ци­он­ны­ми котел­ка­ми за поя­са­ми ско­рее мож­но при­нять нас за тех зырян-дро­во­ру­бов, кото­рые пере­хо­дят из куре­ня в курень, и толь­ко лоша­ди, на кото­рых мы сиде­ли, мог­ли несколь­ко наво­дить встреч­но­го на мысль о нашем более при­ви­ле­ги­ро­ван­ном поло­же­нии в жиз­ни, так как зыряне этой рос­ко­шью не обла­да­ют. Но встреч­ных нет, дико и глу­хо вокруг, раз­ве где писк­нет ряб­чик и заста­вит мое­го спут­ни­ка ухва­тить­ся за ружье, напом­нив ему, что небес­по­лез­но было бы и пообе­дать, но так как «обед» тоже зяб­нет, то и не пода­ет боль­ше о себе вести и сидит, насу­пив­шись, где-нибудь око­ло нас в густой ели… Опять пошли откры­тые места — куре­ни. Еще холод­нее ста­ло, и лоша­ди пошли осто­рож­нее, выби­рая из мас­сы тро­пи­нок ту, кото­рая им кажет­ся более вер­ной, веду­щей к жилью, и мы не меша­ли им в этом.

Но вот и жилье — жилая казар­ма зырян-дро­во­ру­бов, перед ней «коз­лы», на кото­рых дымят­ся паром дым­ные поход­ные котел­ки с горя­чим варе­вом. Вла­дель­цы их сидят под наве­сом у кост­ра в ожи­да­нии, когда поспе­ет куша­нье; чув­ству­ет­ся зависть к ним, что они сухи и гре­ют­ся, хочет­ся слезть с лоша­ди и поси­деть, пого­во­рить с ними, но необ­хо­ди­мость гонит впе­ред. Мой спут­ник — С‑й Н‑ч гово­рит с ними по-зырян­ски, оче­вид­но, спра­ши­ва­ет доро­гу для пере­во­за через реку; слу­шаю их непо­нят­ный для меня раз­го­вор и чув­ствую, что не хочет­ся мое­му спут­ни­ку ехать даль­ше, слиш­ком уж он откро­вен­но посмат­ри­ва­ет на котел­ки с куша­ньем. Но запла­тить у нас за обед нечем, а есть из мило­сти стыд­но. Дви­га­ем­ся даль­ше, и слы­шу я за собой сло­во «поп», сопро­вож­да­е­мое зырян­ски­ми фра­за­ми, спра­ши­ваю их зна­че­ние у спут­ни­ка. Гово­рит, что удив­ля­ют­ся зыряне, что мы соби­ра­ем­ся путе­ше­ство­вать в такую адскую погоду.

Но нахо­жу, что удив­лять­ся нече­му, так как мы долж­ны были ехать обя­за­тель­но, ина­че нель­зя, нель­зя так же, как и отды­хать в пути до той поры, пока доедем до места. В раз­го­во­рах недо­смот­ре­ли пово­ро­та тро­пин­ки и уеха­ли совер­шен­но в обрат­ную сто­ро­ну. Часа пол­то­ра про­плу­та­ли мы по лесу, думая разо­брать­ся в этом лаби­рин­те троп, но тщет­но: чув­ствую, что лошадь уже тяже­ло идет, и сам готов упасть с сед­ла, так устал, но стыд­но пока­зать свое мало­ду­шие — мол­чу и думаю, что, навер­ное, мой спут­ник кля­нет меня за эту поезд­ку, и к чув­ству физи­че­ской уста­ло­сти неза­мет­но при­со­еди­ня­ет­ся чув­ство сожа­ле­ния о домаш­нем теп­ле и покое.

Хочу выска­зать реше­ние воро­тить­ся к казар­ме зырян и пере­но­че­вать там, но лошадь вдруг дела­ет неожи­дан­ный пово­рот в сто­ро­ну и идет быст­рее, — пони­маю, что она почу­я­ла жилье, и под­чи­ня­юсь ей. Через десять минут видим домик пере­воз­чи­ка, реку, кото­рая ревет и сто­нет и пенит­ся, как бы раду­ясь сво­бо­де сво­ей от оков зимы — льда, остат­ки кото­ро­го несет она в диких вол­нах, кру­тит, вер­тит ими и бьет их мощ­ной силой сво­е­го неудер­жи­мо­го стрем­ле­ния. Дикая, но пре­крас­ная кар­ти­на! — захва­ты­ва­ет она меня все­го, хочет­ся быть таким же мощ­ным, силь­ным, и чув­ствую я, как при­бав­ля­ет­ся во мне реши­мо­сти, — и нет уже сожа­ле­ния о покое и тепле…

Кто видал гор­ние реки, тот пой­мет мое восхищение.

Немно­го обо­грев­шись у ками­на, выпив по ста­ка­ну чая у хозя­и­на, пере­обув­шись, что­бы хотя ноги наши не так боле­ли и ныли, отправ­ля­ем­ся сно­ва в путь. Пока сиде­ли в избуш­ке, дождь успел пре­вра­тить­ся в снег, хло­пья кото­ро­го, под­го­ня­е­мые вет­ром, как беше­ные кру­жи­лись в воз­ду­хе, при­ли­па­ли к мок­рой одеж­де, сле­пи­ли гла­за, лез­ли в уши и совер­шен­но уни­что­жи­ли пер­спек­ти­ву, по кото­рой мы всё же более уве­рен­но ори­ен­ти­ро­ва­лись. Но делать нече­го, нуж­но ехать, дотя­нуть осталь­ные 17 верст. Рас­сед­лы­ва­ем лоша­дей, двое зырян садят­ся в лод­ку, берут повод одной лоша­ди к себе и отправ­ля­ют­ся. Моя лошадь сто­ит в нере­ши­тель­но­сти на бере­гу и дро­жит мел­кой, зыб­кой дро­жью; жаль ее, бед­ную, но пону­каю ее, и она кида­ет­ся в ледя­ную воду, и я вижу, как всё в реке: и лод­ка, и лошадь, и люди — вер­тят­ся, кру­жат­ся и увле­ка­ют­ся с адской, стре­ми­тель­ной ско­ро­стью вниз по реке. Сажен на сто ниже уже дости­га­ют они про­ти­во­по­лож­но­го бере­га. Воз­вра­ща­ет­ся один зыря­нин, берет в лод­ку нас, сед­ла и багаж, и мы сами исче­за­ем во мгле и сне­ге, несем­ся и кру­жим­ся вме­сте со сво­ей душегубкой.

Выхо­дим на берег, ско­рее сед­ла­ем лоша­дей, кото­рых бьет от холо­да неми­ло­серд­но, и гоним вер­сты две в гору, что­бы согреть их. В скач­ке не заме­ча­ем, что одеж­да наша засты­ла и нещад­но холо­дит тело. Опять пошла узкая тро­па, снег валит­ся всё так же; тем­не­ет, и с тем­но­той опять тос­ка и уста­лость завла­де­ва­ют нами. Едем мол­ча, думая свои неве­се­лые думы, хочет­ся спать, какое-то без­раз­ли­чие ко все­му овла­де­ло, и оста­лось толь­ко одно, ско­рее живот­ное ощу­ще­ние холо­да и уста­ло­сти. Тем­но, хоть гла­за выко­ли, доро­ги не видать, но уже не сомне­ва­ем­ся, что лоша­ди могут сбить­ся, так как мы срод­ни­лись с ними оди­на­ко­вым болез­нен­ным жела­ни­ем отды­ха и теп­ла. Изред­ка соска­ки­ва­ешь с сед­ла и бежишь впе­ре­ди лоша­ди, но жилы в ногах до того натру­же­ны, что бежать боль­но, садишь­ся — и опять холод.

За вер­сту перед дерев­ней нас вдруг оста­но­ви­ла реч­ка, кото­рая от силь­но­го дождя под­ня­лась и раз­бро­са­ла мост. Быва­лая лошадь спут­ни­ка захо­те­ла взять пре­пят­ствие, — не дожи­да­ясь пону­ка­ния, кину­лась в воду, и мой спут­ник, от неожи­дан­но­сти прыж­ка выби­тый из сед­ла, выку­пал­ся в ледя­ной воде. Я уси­дел на сво­ей лоша­ди, но чув­ство, кото­рое овла­де­ло мной после это­го слу­чая с С‑м Н‑м, было до того тягост­но, что я был бы более дово­лен, если бы выку­пал­ся сам. Кое-как влез мой несчаст­ный С‑й Н‑ч в сед­ло, и мы понес­лись. Это была беше­ная скач­ка, и дол­го мне не забыть ее, не забыть пото­му, что смерть я уви­дел тогда перед собой, непри­кры­тую, голую, ужас­ную, и уви­дел ради тех «пятач­ков», кото­ры­ми, как позор­ным клей­мом, не стес­ня­ют­ся пят­нать меня и всех моих собра­тий досу­жие, сытые люди. Ска­жи­те мне, люди доб­рые, неуже­ли так силь­ны «пятач­ки»?!