Естественно, что при таком положении и постановке дела миссия на севере Верхотурского уезда среди инородцев до сих пор не дала результатов, которые были бы желательны, тем более что при первом походном священнике Петре Мамине она с самого начала постаралась обособить, выделить своему вниманию лишь часть кочующих на севере инородцев (до семидесяти семейств) и, следовательно, утратила общий характер свой как миссия, согласно словам Великого миссионера — Христа: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари (Мк. 16, 15).
Такая регистрация инородцев, часто меняющих свои кочевья как из экономических, так и религиозно-бытовых причин (убеждение инородца о непозволительности жить в юрте, где случился покойник), не может быть принята, ибо прямой вывод из слов Самого Иисуса Христа — цель миссии — нести свет Его святого учения в души и умы языков вообще, не ограничиваясь и не считаясь с местом их жительства, так как сегодня кочующие в пределах Пермской губернии, завтра оказываются в Тобольской, куда идти за ними невозможно, и наоборот — получившие начатки православия уходят в другую губернию, а с далекого севера из другой губернии на место их вновь селятся другие, закостенелые в язычестве, и каждого-дно миссионеру нужно начинать снова свое трудное и ответственное дело, не зная, будут ли результаты его труда благотворны и проведены в жизнь инородцем.
Такое освещение вопроса создало то, что инородцы сейчас оказались одинаково верующими во Христа с Николой (чудотворец Мир Ликийских Николай в понятии вогула большой «Бог»), и в злого духа Шайтана, и в своих деревянных божков-идолов, ныне большей частью уже замененных ввиду своей портативности обыкновенными игрушечными рыночными лошадками. Понятия спутались, более прежней непроницаемая тьма сгустилась в их душах и умах, ибо в старании отнять одно (их старые религиозные воззрения) забыто взамен его дать другое — видимое, светлое, понятное и доступное их находящемуся в младенчестве уму понятие об истинном Боге и богопочитании, так как они не могут еще без осязательности (если можно так выразиться!) Божества ориентироваться в представлении Его существования.
Религия их предков, которую они наследуют, убога, проявления ее примитивны, дики, но она близка им и понятна по своей именно этой примитивности, ибо всё, что возбуждает глубокое напряжение мышления у инородца и толкает к работе его воображение, страшит его, как всё непонятное вообще, а миссия на севере Верхотурского уезда из видимых понятий православия, вернее из его внешней обстановки, дала очень немного. Велась и ведется пока она так: приезжает миссионер в юрту вогула или остяка, видит, что икон в юрте нет (это большей частью!); спрашивает, где они, их ищут, находят где-нибудь на службе у женской половины юрты заменяющими покрышки (я говорю со слов миссионера); следует должное внушение, иконы ставятся на должное место, говорится о святости икон, о Боге, Иисусе Христе, святых угодниках, о молитве, и начинается общее молебное пение. Провинившийся инородец набирает пучки свеч, лепит их, начиная от икон, по стенам всей юрты, над окном, над дверями, на порог, молится со всем своим младенческим усердием, кувыркается (буквально), желая изобразить земные поклоны, машет руками — крестится, а многие не прочь скакать и плясать согласно понятиям своего и отцов их культа. А миссионер? Ему нужно ехать за сто, полтораста, двести верст в следующую юрту, там снова с некоторыми изменениями то же и т. д.
А тот, которого он только что оставил, преспокойно вынет из своего заветного, священного сундука, занимающего самое видное и почетное место в юрте, где вместе с его лучшим платьем и деньгами хранится его бог, деревянного болванчика своей работы или просто навязанную ему тароватым торговцем детскую игрушку, установит бережно на столе, поставит полно налитую водкой рюмку перед ним и выйдет на улицу, чтобы не мешать божку ее попробовать, а затем, таким образом освященную, выпьет ее сам, постепенно напьется допьяна, затянет свою тягучую, дикую песню, где группируется всё, что он видел, всё, что он делал, все впечатления немудреной кочевой жизни, и пляшет в темп песни до той поры, пока не упадет в изнеможении и уснет, — и это высочайший религиозный его подъем!
Часто такие богомоленья делаются общественными, и тогда в разгар оргии дикой и страшной, часто переходящей в кровопролитное междуусобие, один из общества обязательно оказывается шаманом, прорицателем и вещателем воли богов, которые не удовлетворяются иногда такими религиозными потугами наивных инородцев и требуют больших, усердных молений и жертв — соболями, оленьими шкурами, живыми оленями и лошадьми (для кровавых жертв) и прочим до денег включительно.
Тогда инородцы все, далеко и близко живущие, скоро оказываются извещенными о дне и месте великого моленья и едут, по-местному, «шаманить», то есть приносить общую жертву богам уже под руководством самого большого шамана. Некоторые ведут в дар богам последнее — и искусно на религиозной почве обираются. Нынешнюю зиму, например, инородцы ездили из Верхотурья шаманить в Березовский уезд, на северо-запад от Никито-Ивделя («луи-нер вод»), некоторым пришлось совершить путь до 400 верст, и что обидно и горько, для миссионера особенно, это то, что все инородцы Верхотурского уезда ехали мимо здания, предназначенного для дома Бога Истинного, — часовни при деревне Бурмантовой, останавливаясь в нем для отдыха, и под руководством носящего звание православного христианина в этом здании пьянствовали! Немудрено, что под руководством подобных учителей инородцы спиваются, слабеют, теряют волю, гниют заживо и вымирают…
Неизвестно, какая цель имелась при постройке здания для часовни при деревне Бурмантовой, но я думаю, что строилась она для цели инородческой миссии, ибо лучшего места для ее сооружения нельзя желать. Выстроена часовня как раз на распутье двух дорог: на север Верхотурского уезда и в село Няксимвол Березовского уезда — центр, столицу инородческого населения трех уездов: Березовского, Туринского и Верхотурского, куда инородцы съезжаются для торговли рыбой и пушниной и для платы ясака, — а расходятся эти две дороги от одной дороги в север из села Никито-Ивдельского. Таким образом, Никито-Ивдель и Няксимвол суть два пункта, к которым тяготеют инородцы, и начиная с ноября и кончая мартом по этим дорогам не перестает нисколько движение взад и вперед инородцев на оленях, а между тем юрт вблизи дороги нет, согреться вогулу негде, и здесь-то именно и воздвигнуто здание, в котором бы вогул или остяк могли согревшись телесно, согреть и душу свою теплотой духовной Христова учения, а они здесь развращаются еще больше, и еще темнее и гуще мрак в душах их после проведенного здесь времени…
И неотвязно стоит у меня перед глазами картина того возможного, что могло бы быть раньше. Впрочем, не потеряно еще время, может быть, в будущем, если бы здание это получило раз и навсегда одно определенное назначение служить для беспрерывно рейсирующих здесь инородцев странноприимным домом во имя чтимого особенно ими святителя Николая, чудотворца Мир Ликийских. Здесь тогда, вместо дорого обходящегося им вина, могли бы они получать чай, крендели (баранки) к нему и доброе слово ласки и привета от главного заведующего этим домом, служителя Всевышнего Бога, священника-миссионера. Вместо кровавой жертвы на «шаманстве» они могли бы здесь помолиться и поставить свечку перед иконой Христа благословляющего, увидели бы они здесь своего чтимого Николу, Симеона Верхотурского, окруженного их предками-вогулами, святителя Стефана Пермского, окруженного зырянами, великомученика Георгия на коне (отсюда, предполагают, исходит культ игрушечных лошадок). Всё бы это увидели они не в малом виде, а в естественную приблизительно величину и хорошо живописанным, и половина дела была бы сделана только этим! Воображение младенца-инородца поражено, не скупился бы лишь миссионер на объяснения и рассказы о всем изображенном, и последствия после приема двух-трех человек окажутся налицо: видевший захочет, чтобы и другие видели всё это, он при своей непосредственности не поскупится на краски при описании великолепия виденного, а также и радушного приема «емас патько» (хорошего священника), явится интерес и нарочитое паломничество сюда, а «тут уж поприще широко»!
Постоянное общение с инородцами, непринужденные, являющиеся ответом на вопросы разговоры с ними о Боге, святых, о их жизни, простые, доступные их пониманию первые истины веры православной, постепенное личное ознакомление с их языком создаст то, что шаманизм сам собой падет и среди тьмы безверия засияет свет истинного богопознания. Без зова сам инородец тогда пойдет к миссионеру, зная, что, кроме добра и привета и христианской любви, он у миссионера не найдет ничего, а инородец это и ценит — ценит, когда его считают человеком, не брезгуют им, — за это одно он готов отдать себя.
Я имел рассуждение с людьми, вращающимися постоянно в среде инородцев, и вынес я отсюда одно лишь заключение, что чем человечнее, добрее и приветливее будешь общаться с инородцем, тем он скорее привяжется к тебе свой младенчески непосредственной душой и пойдет за тобой… и тогда говори с ним смело, переубеждай его, переверни вверх дном все его понятия, сложившиеся веками, опровергни всё, разбей ложных духовных его кумиров — он поверит тебе на слово, ибо полюбит тебя и всё то, что дорого и свято тебе!
«Gutta cavat lapidem» («Капля камень точит» (лат.)). Пройдут годы, проникнет культура и на север, но она не водрузит тогда свое знамя на костях аборигенов-инородцев, как это все предполагают сейчас, а, напротив, она сплотит их, сделает общественными, ибо прежде нее, я верю, водрузит здесь победное знамя Христова вера и любовь. Нельзя, конечно, сразу ожидать блестящих результатов, и всё же миссия необходима здесь, — но нужна ей не та обстановка, которая была до сих пор: нужно, прежде всего, для миссионера создать себе популярность среди инородцев, а для этого нет удобнее средства, как указанное мною здесь, и не будет тогда нужды обособлять своему вниманию определенное количество людей, ибо нельзя запретить кому-либо идти к тебе за светом учения Христа Бога, повелевшего проповедовать Евангелие всей твари.
Настоящим докладом я имею честь и смелость предложить на обсуждение Екатеринбургского епархиального Миссионерского комитета желательность преобразования уже не могущего быть часовней принадлежащего комитету здания, отстроенного священником Петром Маминым близ деревни Бурмантовой, в странноприимный дом имени святителя Николая, где бы имел приют и священник-миссионер в месяцы наибольшего проезда инородцев зимой и летом, в пост святых апостолов Петра и Павла, когда инородцы все живут на реке Лозьве, на рыбной ловле. Часовню же около дома желательно бы иметь новую.
Для окарауливания дома и часовни в отсутствие священника я заручился согласием мещанина Шустова из деревни Бурмантовой, человека вполне трезвого, а также имею в виду и переводчика на первое время. Сторож ограничивается жалованием 60 рублей в год, а толмач 200 рублей. Оба они плотники, могущие под моим личным наблюдением руководить постройкой, которая бы желательна ныне же, по теплу. В случае согласия комитета с выставленными мною в настоящем докладе мотивами на постройку часовни при деревне Бурмантовой и на приспособление имеющегося налицо здания под жилое помещение, мною по предписанию комитета немедленно будет представлена ему приблизительная смета расходов на постройку и ее чертежи.
Ко всем приведенным мотивам необходимости (для большей успешности православной миссии) иметь здесь молитвенный дом и хотя временную резиденцию миссионера в заключение я считаю необходимым прибавить еще и то, что экономические и бытовые условия жизни инородцев в нынешнее время начали падать, так как охота, как говорится, «оббилась», — зверя не стало, оленеводство по причине небрежности инородцев, всю зиму полупьяных из-за общения с русскими, падает, рыба в реках тоже плохо стала ловиться, и волей-неволей инородец дошел до сознания, что без хлеба не прожить. Ранее инородцы этого не знали, как не знали и того, что можно питаться и картошкой, а ныне они за сотни верст ездят за печеным хлебом в Никито-Ивдель и Всеволодск, а более бедные довольствуются болтушкой из муки, а картошка для них уже лишь десерт, ибо довезти ее до кочевья из Никито-Ивделя например, не заморозив, требует больших хлопот. Ныне инородцы уже сознают, что коровье молоко полезно, особенно для детей, и многие держат коров, а раз держат корову, то само собой должны учиться заготовлять ей корм на зиму. Все эти причины достаточно вески для того, чтобы в очень и очень скором времени убедить инородца в большей целесообразности оседлого образа жизни, и думаю я, что не особенно далеко то время, когда инородцы будут жить более кучно, поселками, а там постепенно, сознав пользу этого, займутся и правильным сельским хозяйством.
И тогда вполне оправдает свое назначение и сослужит громадную службу инородцам настоящее, предлагаемое мною комитету для сооружения здание, так как оно послужит краеугольным камнем, основанием вогульской и вообще инородческой оседлости и общественности и впоследствии в нем, быть может, при Божией помощи, будет заложен и первый камень умственного просвещения инородцев — грамотности…
Я сказал в настоящем докладе всё, что мог сказать в защиту своего личного мнения о постановке и обстановке православной инородческой миссии в Екатеринбургской епархии, и думаю, что комитет не поставит мне в вину, если я в заключение сего доклада повторю еще высказанное мною в начале его свое мнение и о находящемся сейчас в моем ведении походном храме, тем более что оно будет не единоличным, ибо вопрос о храме волновал и моих предшественников по должности. Миссионерский комитет сделал бы доброе поистине дело, если бы, не останавливаясь перед некоторыми затратами, дал в распоряжение походного причта церковь-палатку, которая при своей легкости и портативности могла бы быть завозима или даже заносима в самые глухие уголки северных дебрей, и чудной, небесной гостьей была бы она для обитающих там православных людей, целыми десятками лет лишенных общественного молитвенного богообщения и участия в Таинстве святой Евхаристии. В моем распоряжении есть чертеж церкви-палатки весом лишь до четырех пудов, тогда как существующая походная церковь без утвари около двадцати пудов!
Я сознаю, что материальные затраты на удовлетворение всех нужд походной службы на севере со стороны Екатеринбургского епархиального Миссионерского комитета должны быть очень значительны, но я смею думать и надеяться, что с помощью Всевышнего Бога, имени ради Которого всё это будет совершено, они сторицею оправдаются теми духовными, невидимыми благими последствиями, за которые уже воздает Всеправедный Мздовоздаятель Христос, не одни только материальные лишения понесший, но и злопострадавший и умерший на Кресте ради Своей великой миссии мира и любви.